Как починить кожу от царапин

Фиона Нилл

Тайная жизнь непутевой мамочки

Посвящается Эду

Каждая женщина — наука, которую можно изучать всю жизнь, а потом обнаружить, что так ничего и не узнал о ней.

Джон Донн

Находясь в одной постели, можно видеть разные сны.

Китайская поговорка

Глава 1

Глухой муж и слепая жена — всегда счастливая пара

Вчера, ложась спать, я оставила свои контактные линзы в кофейной чашке. И что вы думаете, мой муж, в темноте не заметив, проглотил их ночью вместе с водой. Уже во второй раз в этом году!

— Говорю же тебе, они были в чашке! — возмущаюсь я.

— И ты хочешь, чтобы я помнил о всякой ерунде?! Имей в виду, на сей раз я не намерен вызывать у себя рвоту. Носи очки!

Том, взъерошенный, скрестив в защитной позе руки, сидит на кровати, на нем мятая полосатая пижама с оторванной верхней пуговицей. На мне — пижама в шотландскую клетку без пуговиц. Интересно, если вы оба начинаете спать в пижамах, не означает ли это начало или, наоборот, конец чего-то в ваших отношениях? Том тянется к прикроватному столику, чтобы сложить стопкой три книги, лежащие на нем, а чашку, в которой (увы!) были мои линзы, поставить рядом с книгами на точно таком же расстоянии, что и настольная лампа. Ему это удалось, и все предметы выстраиваются в ровную линию.

— Только я не понимаю, зачем ты кладешь их в кофейную чашку? Миллионы людей пользуются контактными линзами, но вряд ли кому-нибудь приходит в голову бросать нужные вещи где попало. Это своего рода вредительство, Люси! Точнее — риск! Ты же знаешь — ночью я захочу пить!

— А тебе не хочется иногда рискнуть? Немножко поиграть с судьбой, конечно, не причиняя вреда никому из тех, кого ты любишь? — цепляюсь к слову.

— Если бы подобные мысли отражали твои философские искания, а не количество выпитого спиртного с последующей амнезией, то я обеспокоился бы твоим умственным состоянием. И отнесся бы к случившемуся более сочувственно, если бы ты, в свою очередь, больше заботилась обо мне. Я говорю о медицинской помощи в экстренных случаях, — произносит он раздраженно.

— В прошлый раз она тебе не понадобилась, — бормочу я, быстро пресекая неминуемое сползание в ипохондрию.

Я не поддаюсь соблазну заметить ему, что в данный момент есть куда более насущные проблемы, включая необходимость вовремя привести детей в школу — сегодня, в первый день нового учебного года. И вдруг вспоминаю, как пару месяцев назад я уронила одну линзу на ковер. Я сползаю на пол и начинаю тщательно обследовать территорию со своей стороны. Без особого удивления под кроватью я обнаруживаю следующий набор: стекло, которое на прошлой неделе вынул из моих очков самый младший сынуля; недоеденное шоколадно-кремовое яйцо, пролежавшее здесь столько времени, что оно уже успело окаменеть; неоплаченную квитанцию за парковку — ее я поспешно запихиваю обратно под кровать.

— Ты должна соблюдать порядок, Люси, — говорит тем временем вышедший из себя супруг, не подозревающий о том, что я сейчас обнаружила буквально у него под носом. — Тогда жизнь станет намного проще. Кстати, почему ты не носишь свои старые очки? Ведь тебе не нужно больше ни на кого производить впечатление.

Он встает и идет в ванную, приступая к следующей части утреннего ритуала.

Лет десять назад, у истоков наших отношений, подобного рода высказывание было бы расценено как беспрецедентно возмутительное, за которым мог бы последовать полный разрыв. Даже пять лет назад, приблизительно на половине дистанции нашего семейного марафона, оно привело бы к серьезному разногласию. Сейчас же оно было не более чем примечанием к повествованию о супружеской жизни.

Поднимаясь по лестнице на верхний этаж, к детям, я размышляю о том, что взаимоотношения между супругами — это, в общем, резиновый жгут. Напряженность в нем вполне даже желательна, если вы хотите, чтобы его концы смыкались. Если же соединение слишком ослабло — все расползается. Есть браки, в которых супруги утверждают, что они никогда не ссорятся. Однако такие браки очень кожу и очень часто распадаются, ибо превращаются в пустоту, где нет ничего, даже взаимных упреков. Если напряжение брачного жгута слишком большое — связь рвется. Но это вопрос равновесия. Проблема тут в том, что обычно ничто не предвещает близкой опасности и не сигнализирует: вот-вот баланс будет нарушен. На этой мысли я падаю.

Черт! Под моей ногой хрустнула модель «Лего», разлетевшись на мелкие части, вперемешку с игрушечными машинками. От фигурки какого-то воина отлетела рука. Лежа подбородком на верхней ступеньке, я замечаю блестящий крошечный меч — он застрял в завернувшемся крае ковра. Боевой доспех Джо из его «Звездных войн»! Он пропал месяца два назад при загадочных обстоятельствах — после того как рано утром наш непоседа, малыш Фред, провел тайную операцию в спальне брата.

Сколько часов я потратила на поиски этой штучки! Сколько слез было пролито из-за пропажи! На мгновение я прикрываю глаза и испытываю нечто близкое к чувству удовлетворения.

Но пора будить детей. Я останавливаюсь перед спальней Сэма и Джо и тихонько толкаю дверь. Сэм, старший, спит, занимая самую выгодную позицию, на верхней койке, Джо — на нижней. На полу я замечаю и третьего — Фреда. Чем не «клубный сандвич»? Не важно, сколько раз я возвращаю Фреда в его комнату ночью — он, как почтовый голубь, обладает врожденной способностью возвращаться, что приводит его либо в комнату братьев, либо на край нашей кровати, где мы частенько обнаруживаем его уже утром.

Я с умилением смотрю на своих спящих детей, и мои тревожные мысли уходят. Весь день сыновья мои носятся, бегают, и нет никакой возможности поймать мгновение, остановить его хоть на несколько секунд. Пока мальчишки спят, я разглядываю их: носы, щеки, царапины и веснушки. Я дотрагиваюсь до ладони Сэма, чтобы разбудить его, но вместо того, чтобы открыть глаза, он крепко сжимает мои пальцы. Я тотчас переношусь назад, к тому самому первому разу, когда он вот так же, совсем маленький, впервые схватил кулачком мой палец. Горячая волна материнской любви захлестывает меня, и я понимаю: ничто похожее больше не повторится.

Сэму почти девять. И вот уже почти два года, как я перестала брать его на руки. Он слишком вырос, чтобы сидеть у меня на коленях, и мне больше не разрешается целовать его на прощание у школы. Скоро он совсем отдалится от меня. Но все же тепло раннего детства останется в его душе, и из этого резервуара любви он сможет черпать в тревожные годы подросткового взрыва, когда увидит нас со всеми нашими недостатками. Сэм шевельнулся. Каким нескладным кажется его тело. Это из-за несоразмерно длинных конечностей — предвестников приближающейся юности. Судорожно вздохнув, я сознаю, что смотрю на остатки его детства. Уверена, что именно нежелание испытывать это горькое сожаление заставляет некоторых женщин рожать и рожать — тогда рядом всегда есть кто-то, готовый охотно принимать их любовь.

Первым пробуждается Джо, он спит чутко, как я.

— Кто поможет майору Тому[1]? — спрашивает он, не открывая глаз, и у меня екает сердце.

Песни Дэвида Боуи, звучащие в нашем автомобиле по пути в Норфолк во время летних каникул, были огромным шагом вперед в мире, полном легкомысленных развлечений. Повествовательные качества текстов его песен развивают детское воображение, думали мы. И так оно и было. Но нам ни разу не удалось продвинуться дальше первого трека альбома «Чейнджес».

— Почему ракета бросила его? — спрашивает Джо, выглядывая из-под одеяла.

— Он отстыковался, — отвечаю я.

— А почему не было другого пилота, чтобы помочь ему? — не отстает сын.

— Он хотел остаться один! — Я глажу его по волосам. Пятилетний Джо очень похож на меня, у него такие же непослушные коричневые кудри и темно-зеленые глаза, характер же он унаследовал отцовский.

— Ракета оставила его одного?

— Да, но отчасти он сам хочет сбежать, — объясняю я.

Джо делает паузу.

— Мама, а тебе хочется когда-нибудь сбежать от нас? — очень серьезно спрашивает он.

— Временами, но только в соседнюю комнату, — смеюсь я. — Я не собираюсь выходить в открытый космос.

— А вот иногда, когда я с тобой разговариваю, ты меня не слышишь! Ты где тогда?

В этот момент сверху слезает сонный Сэм и начинает натягивать школьную форму. Я убеждаю Джо последовать его примеру. Фред, двух с половиной лет, останется неодетым до последней минуты — если его одеть, то, улучив момент, когда все отвернутся, он мгновенно все с себя сбросит. Я иду назад, в нашу ванную, к Тому — мужу, не майору.

Было время, когда его омовения меня завораживали, но даже притом, что они все еще замечательны в своей утонченности, близкие отношения притупили ощущение новизны. Короче, Том идет в ванную комнату и подготавливает все необходимое для бритья: помазок, пену и бритву — они лежат на маленьком столике возле раковины. Затем он открывает холодную воду — ровно на три минуты, а затем переключает свое внимание на горячий кран. Таким образом, уверяет он, ни капли воды не тратится впустую. Я обычно доказывала, что лучше действовать в обратном порядке, но моя метода отклонялась.

— Если что-то работает неизменно, зачем менять это, Люси?

Пока в ванну набирается вода, Том включает радио и слушает программу «Сегодня».

Процесс мытья интересен уже тем, что мой муж тратит безумное количество времени, намыливая губку. Частенько он при этом болтает. Но даже после того как мы прожили столько лет вместе, я все еще не всегда могу уловить момент, когда мое добродушное подтрунивание над ним будет выглядеть уместным. Если Тома перебить, он не ко времени впадает в дурное расположение духа, вывести из которого его не так-то просто. Вовремя же брошенная шутка делает его открытым и великодушным. Таким вот образом медленный танец нашего брака движется к совершенству.

Сегодня, роясь в ящиках шкафчика ванной, я пытаюсь объяснить Тому, что мои старые светло-голубые очки «Национальное здоровье» из ассортимента 80-х не те аксессуары, которые были бы уместны для сопровождения детей в школу, но он уже перешел в следующую фазу, которая предусматривает его полное погружение — за исключением кончика носа — в воду и пребывание там с закрытыми глазами в медитативной позе. Так он становится недосягаем даже для детского крика.

Я остаюсь сидеть на стуле — скрестив ноги, поставив локти на колени, подперев ладонями подбородок и разговаривая сама с собой, — этакая аллегория наших отношений.

Мысленно я переношусь назад, к той самой первой ночи, которую провела с Томом в его квартире в Шепард-Буше[2] в 1994 году. Проснувшись утром, я решила незаметно выйти из спальни и прокрасться в ванную в поисках своей одежды. Не найдя ее там, я вернулась в гостиную, поскольку относительно четко помнила, что довольно-таки продолжительный период мы провели на софе, прежде чем оказались наконец в спальне. Но и в гостиной одежды не было. Я стояла совершенно голая. И неожиданно вспомнила, что Том упоминал о соседях по квартире. Опрометью бросившись в ванную — на цыпочках, чтобы никого не разбудить, — я начала терзаться вопросом, не было ли это своего рода неудачной шуткой с его стороны. Или же, несмотря на положительные качества, существовала и темная сторона его натуры, заставлявшая его всякий раз держать в плену женщину, которая переспала с ним в первое же свидание. Я тихонько вернулась в спальню и обнаружила, что Том исчез. И тут я всерьез запаниковала. Я позвала его, но ответа не было. Сняв с крючка на двери махровый халат, я завернулась в него и пустилась в розыск.

Снова войдя в ванную, я вскрикнула. Том был полностью под водой, с закрытыми глазами, совершенно неподвижный. Заснул и утонул, обожгло меня горькое чувство утраты. У меня больше никогда не будет секса с этим мужчиной — а это было так здорово! Потом я подумала, что надо бы позвонить в полицию и все объяснить. Но вдруг они решат, что я в этом тоже замешана? Все улики против меня. С минуту я подумывала о том, чтобы сбежать. Но как без одежды? Медленно, едва дыша, я подошла к краю ванны и стала смотреть на лежащего там мужчину, отмечая про себя восковой оттенок его кожи; затем, не удержавшись, я ткнула пальцем в мягкую ложбинку между его бровями — надо же было проверить, в сознании он или нет? Голова его глубже ушла под воду, а меня чуть не хватил паралич, когда Том схватил меня за руку — да так крепко, что побелела кожа.

— Господи, ты собираешься убить меня? — воскликнул «утопленник». — А я-то думал, тебе было хорошо со мной…

— Я решила, ты утонул, — выдохнула я, — Где моя одежда?

Он указал на комод, стоящий за дверью. Там и лежали мои вещи, аккуратно сложенные стопкой. Вчерашние трусики, любовно свернутые пополам, поверх лифчика, видавшего лучшие дни, и пара стареньких джинсов «Ливайс».

— Это ты сложил? — нервно спросила я.

— Внимание к мелочам, Люси, — ответил он, — только и всего!

И снова погрузился в воду.

Разговор был окончен, но никто не отважился бы утверждать, будто я не могла предположить, что с ним нас ждет. Ах да, в то утро нас ждала постель…

Пока он валяется в ванне, я чищу зубы и произвожу критическую инвентаризацию его тела, начиная с макушки. Волосы по-прежнему темные, почти черные, разве что слегка поредевшие— но это заметно лишь моему экспертному взгляду. Вокруг глаз борются за превосходство веселые и грустные морщинки. Небольшая хмурая складка между бровями — в зависимости от положения дел с его библиотечным проектом в Милане: она то становится глубже, то разглаживается. Подбородок несколько тяжеловат; Том много ест, когда волнуется. Меньше острых углов — везде живот и грудь стали более мягкими, но удивительно привлекательными. Я должна не забыть сказать ему это! Надежный мужчина, который обеспечивает комфорт и привычные любовные ласки, щедро черпая их из довольно обширного репертуара. Привлекательный мужчина, как говорят мои подруги. Голова его внезапно показывается из воды, и он спрашивает меня, на что это я так уставилась.

— Как долго мы уже знаем друг друга? — спрашиваю я.

— Двенадцать лет, — отвечает он, — и три месяца.

— А на каком этапе наших отношений мы оба начали надевать в постели пижамы?

Он тщательно обдумывает вопрос.

— Думаю, это произошло зимой 1998-го, когда мы жили на западе Лондона и, проснувшись однажды утром, увидели, что окно изнутри покрылось льдом. Ты тогда надела мою пижаму.

Он был прав, в первое время я исповедовала интимный и естественный принцип совместного использования вещей, который, как мне казалось, отражал глубину и широту наших отношений. Но спустя год нашей совместной жизни он усадил меня за кухонный стол и объявил мне, что не согласен, чтобы я и далее пользовалась его зубной щеткой.

— Ты знаешь, сколько у нас во рту микробов? Любой уважающий себя дантист скажет тебе, что у тебя во рту их больше, чем в заднице. Слюна передает все виды заболеваний!

— Я в это не верю, — возразила я, не зная, что еще сказать.

— Гепатит и СПИД передаются орально, — утверждал мой супруг.

— Но в любом случае ты их схватишь, потому что мы занимаемся сексом, — попыталась я призвать на помощь логику.

— Нет, если использовать презервативы. Если ты облизываешь свои контактные линзы, перед тем как вставить их в глаза, то можешь с таким же успехом обтереть их сначала о свою задницу.

Было ясно, что эта содержательная беседа вызревала в течение продолжительного времени. Я с ним согласилась, и подобных проблем больше не возникало. Хотя я по-прежнему пользовалась его зубной щеткой и облизывала свои контактные линзы, но никогда не делала этого в его присутствии, тем не менее, иногда вечером он проводил пальцами по щетинкам и подозрительно взирал на меня, видимо, задаваясь вопросом, почему они влажные.

— О чем ты думал под водой? — спрашиваю я его с искренним любопытством.

— Подсчитывал, сколько времени мы сэкономим, если будем насыпать в тарелки рисовые хлопья накануне вечером. Может быть, около четырех минут… — И вода снова сомкнулась над его головой.

Однако через секунду всплыла, и он сообщил — в качестве извинения за свою недавнюю вспышку, — что отвезет Фреда в его новый детский сад.

— Я действительно с удовольствием это сделаю, — добавляет он. — Кроме того, ты можешь не найти дороги.

И я рада, ибо знаю: хоть я и должна испытывать облегчение оттого, что Фред начинает ходить в детский сад и впервые за восемь лет у меня появится время для себя, сегодняшний день я проведу в слезах — мне жаль Фреда.

Так и есть. Спустя полчаса я обнаруживаю себя понуро бредущей по тротуару вместе с Сэмом в школу. Я обнимаю его за плечи и надеюсь, со стороны это выглядит естественной материнской лаской.

— Мы опаздываем? — спрашивает Сэм, уже зная ответ, потому что как раз в тот момент, когда мы собирались выйти за дверь, Джо, пробегая мимо кухонного стола, опрокинул пакет молока и облил себя и меня. Десять минут промедления. Несмотря на спланированную подготовку, заранее упакованные школьные завтраки, одежду, аккуратно сложенную на стульях, обувь, выстроенную парами у входной двери, завтрак, уже стоящий на столе, зубные щетки, с вечера положенные по обеим сторонам раковины, невозможно предотвратить внезапные осложнения. Чтобы прийти в школу вовремя, все действия должны быть отрегулированы так же точно, как управление воздушным движением в Хитроу: любое незначительное отклонение может привести к сбою всю систему.



— Ничего страшного, — говорю я.

Меня чрезвычайно озадачивает одно обстоятельство: я легко составляла блок главных событий для программы «Вечерние новости»[3] менее чем за час, но совершенно не в состоянии справиться с проблемой утренних сборов своих детей в школу.

Кажется невероятным, что я могу обеспечить приезд членов кабинета министров поздно вечером в студию, чтобы они были «поджаренными» Джереми Пакеманом[4]. Но не могу уговорить своего младшего сына не стаскивать с себя одежду.

— Бог больше, чем карандаш? — спрашивает Джо. Для своих пяти лет он задает слишком много вопросов. — Если не больше, то его ведь могут съесть собаки?

— Только не те, которые ходят по этим улицам, — ободряюще заверяю я. — Эти собаки очень воспитанные.

И это правда. Мы тащимся по территории с самым высоким налогообложением на северо-западе Лондона. Здесь нет стриженных «под зубило» мальчиков с бледными одутловатыми лицами, выгуливающих питбулей. Нет контор «Уильям Хилл»[5]. Нет рулетов из индейки[6]. Нет подростковой беременности. Здесь в ходу званые обеды.

Сегодня первый день нового учебного года, и на всех школах подняты флаги. Дети идут учиться, а сердобольные родственники торопливо, словно в последний раз, пихают в их зазевавшиеся рты кусочки тостов, горсти хлопьев из разноцветных баночек и коробочек.

Мое зрение ослаблено близорукостью до уровня восприятия наиболее ярких штрихов действительности, наподобие импрессионистических мазков, и по дороге я вспоминаю один момент две недели назад на побережье Норфолка, когда я стояла на берегу Северного моря, в шерстяной вязаной шапке, натянутой до бровей, и укутанная в шарф, замотанный вокруг шеи и доходящий почти до глаз. Восточный ветер, не типичный для этого времени года, дул мне прямо в лицо, заставляя глаза слезиться. Мне приходилось непрерывно моргать, чтобы хоть как-то прогнать туман. Как будто смотришь сквозь мутную призму. Едва лишь мне удавалось сфокусировать взгляд на чайке или особенно красивом камне, картина тут же разбивалась на хаотичное нагромождение различных очертаний и красок. Это меня поразило, потому что это было в точности похоже на то, как я сама ощущала свою жизнь. За эти годы я словно распалась на мелкие частички, одна другой меньше. Теперь, перед лицом перспективы трех свободных дней в неделю, я думаю о том, что настало время восстановить целостность свою и окружающего меня мира, вот только я уже не помню, как все эти кусочки сложить вместе. Есть Том, дети, моя семья, друзья, школа — но все это разрозненные элементы, и нет единого целого. Где-то в водовороте домашних дел я действительно потеряла себя. Я знаю, откуда пришла, но не понимаю, куда иду. Я пытаюсь уцепиться за самую большую картинку, но не помню, какой она должна быть. Восемь лет назад я оставила работу, которую любила, — режиссера программы телевизионных новостей. Оказывается, тринадцатичасовой рабочий день и материнство — вещи малосовместимые. Кто бы ни убеждал меня, что работать полный рабочий день и иметь детей равняется тому, чтобы иметь и то и другое одновременно, был не очень силен в математике. Всегда оказывалось, что чего-то не хватает. Включая остаток нашего счета в банке, который не менялся в лучшую сторону, поскольку мы платили няньке. И, кроме того, я очень тосковала по Сэму.

Восстановительные задачи — дело не одного дня и, может быть, года. А вот то, что я должна сделать прямо сейчас, видя впереди детскую площадку, — это придумать несколько запасных ответов на те неминуемые дружелюбные глупости, которыми обычно отмечается начало каждого учебного года. Что-нибудь простое и незамысловато-абстрактное — подробности никого не интересуют.

«Лето было трудным, кульминацией неприятностей из-за недостатка наличности стал неудачный отдых в кемпинге в Норфолке, во время которого я погрузилась в жуткое самоедство, переоценивая ключевые моменты своей жизни (беспорядочно, поскольку в этом мой муж прав — я не умею определять приоритеты), например: решение оставить работу после рождения детей, состояние нашего брака и нехватку денег.» — Я представляю, как произношу эти слова, отчаянно жестикулируя, чтобы показать всю глубину своих чувств. — «О, я еще не сказала, что мой муж хочет, чтобы мы сдали наш дом в аренду и переехали к его матери — на год, до тех пор, пока наша финансовая ситуация не станет более стабильной?»

Каникулы были водоразделом, мы оба знали это. Но их последствия стали очевидны не сразу.

— Мама, мама, ты меня слышишь? — это Сэм.

— Извини, просто задумалась, — отвечаю я, а он повторяет вопрос: не похож ли он на собаку-поводыря? — Немного, — говорю я, скосив глаза на дорогу.

Впереди я вижу расплывчатые очертания идущего нам навстречу мужчины. Кажется, он разговаривает по мобильному телефону. Теперь провел рукой по темным густым волосам… Знакомый жест! Этот мужчина мне запомнился с прошлого учебного года. Я прозвала его Прирученный Неотразимец — да, да, именно так. Однажды он при мне авторитетно рассуждал о том, что именно должен включать самый питательный завтрак ребенка, который мы даем ему в школу. А еще я подметила, что он весьма не прочь покофейничать утром с мамашами. Однако дело не в нем. Запомнила я его совсем не поэтому. В его движениях и взгляде есть что-то первобытное. Особенно когда он молчит. Какое-то животное обаяние.

Я узнала его даже издалека. И в странном наслоении мыслей мне внезапно приходит в голову, что появился он в этот момент не случайно — ибо невольно стал частью той картины жизни, которую я сейчас себе представляла. Я проклинаю свою утреннюю торопливость и самонадеянность: ни клетчатые пижамные штаны, выглядывающие из-под длинного бесформенного пальто, ни само это пальто, в котором я надеялась выглядеть небрежно-шикарной, не сработали — стиль «нижнего белья в качестве верхней одежды» сегодня мне явно не удался. Однако предпринимать что-либо поздно. И прикрываться сыновьями тоже уже бесполезно. Я лишь украдкой проверяю, не осталось ли на моих глазах вчерашней не смытой косметики — для этого я на мгновение приближаю лицо к боковому зеркалу припаркованного тут же внедорожника. И в ужасе отскакиваю: стекло автоматически опускается, и я вижу перед собой лицо удивленно взирающей на меня дамы. Смерив меня взглядом, она любезно осведомляется, что это я такое делаю.

— Боже мой, да вы похожи на панду! — восклицает затем эта безумно привлекательная мамочка, моя Немизида от гардероба — Само Совершенство. Она открывает бардачок, и я вижу его содержимое, включающее полбутылки «Мот», ароматизированную свечку «Джо Малой» и подушечки для удаления макияжа с кожи век.

— Как вы все успеваете? — спрашиваю я ее, с благодарностью вытирая глаза. — У вас есть какая-то система?

Она бросает на меня еще один недоуменный взгляд.

— Прислуга.

— Хорошо провели лето? — как ни в чем не бывало произношу я положенное.

— Чудесно! Тоскана… Корнуолл… А вы?

— Великолепно, — заученно отвечаю я, но она уже смотрит куда-то вперед, на дорогу и нетерпеливо постукивает пальцами по рулевому колесу.

— Мне пора, а то я опоздаю! Астанга-йога. Кстати, это на вас шотландский плед? Оригинально.

А Прирученный Неотразимей легко и неторопливо продолжает приближаться к нам. И вот уже приветственно машет мне рукой. Я отвечаю тем же. И тут замечаю, что другая его рука в гипсе. О, счастье! Есть повод, прямо-таки взывающий к разговору!

— Вы сломали руку!.. — восклицаю я, кажется, с излишним энтузиазмом.

— Да, — кивает он. — Упал со стремянки. У приятеля в Хорватии дом, и я…

Он не договаривает и выжидающе смотрит на меня с улыбкой. Я же вдруг слышу, как ненатурально замедленно, с какими-то модуляциями произношу:

— Должно быть, это действительно очень… расслабляет. — Я говорю безумно медленно и хрипло, и мой голос делается похож на голос Мариэллы Фроструп.

Его улыбка мгновенно гаснет. Моя мелодекламация не соответствует общепринятому канону светского общения среди родителей, которого он ожидал.

— Что может быть расслабляющего в ломании рук? Особенно в Хорватии.

Сэм тоже смотрит на меня недоуменно:

— Да, мама!

— На самом деле, Люси, это очень… больно. — Прирученный Неотразимей очень похоже копирует мою интонацию. — И моя жена подтвердит, что это не расслабляет. Проку от меня сейчас ноль. Не могу даже печатать!

Он улыбается. Неожиданно для себя я вспоминаю о случайных встречах в своей добрачной жизни и их бесконечных возможностях, и образы из предыдущей жизни, как незваные гости, бесцеремонно вторгаются в мои мысли. Полосатые гольфы с раздельными пальцами, плейеры «Сони Уокманс», «уинкл-пинкерс»[7]. Я вспоминаю, как покупала альбом «Кьюэ» в Бристоле у какого-то парня — на нем были узкие черные джинсы-трубы и мохеровый джемлер, источавший запах пачулевого масла. Я даже могу вспомнить слова большинства тех песен! Помню полет в Берлин: мужчина, сидящий рядом, спросил меня, не откажусь ли я прокатиться с ним в отель. Я согласилась — его жена повернулась к нам со своего кресла впереди и улыбнулась. Я помню, что была влюблена в одного типа в университете, он никогда не открывал свою сумку и имел три пары одинаковых джинсов «Ливане» и три белые рубашки, которые менял каждый день. Том бы его одобрил. Почему эти воспоминания остались со мной, в то время как другие навсегда утрачены? И буду ли я спустя двадцать лет помнить то, что помню сейчас?

Упоминание об энергичной супруге Прирученного Неотразимца быстро возвращает меня в настоящее. Я никогда не думала о нем во множественном числе. И я, придав чертам своего лица дружелюбное, но деловое выражение, интересуюсь:

— Как у нее дела, ей удается справляться с трудностями?

— В этом она никогда не была сильна, у нее слишком много энергии. Послушайте, не хотите ли перехватить чашечку кофе, после того как избавитесь от детей?

— Отлично, — говорю я, пытаясь казаться бесстрастной от этого неожиданного вторжения в мои мечты. И тут замечаю, что он подозрительно смотрит на мои ноги.

— Вы в пижаме? — полу утвердительно замечает он. — Может быть, тогда в другой раз?

Глава 2

Грядущие события отбрасывают перед собой тень

Несмотря на противоречивость впечатлений и мелкое унижение от этой встречи, внутри меня произошел геологический сдвиг. Пласты пришли в движение после продолжительного периода спокойствия. Как еще можно объяснить проснувшееся во мне чувство возбуждения, которое я испытываю все последующие дни? «Вот так случаются стихийные бедствия», — думаю я. Серия неуловимых движений в ядре, достигающих кульминации в виде полной катастрофы. Вкус выкуренной тайком от детей сигареты вновь вызывает во мне чувство раскрепощенности, возвращая меня в тот период жизни, когда это доставляло удовольствие.

В течении последующих нескольких дней я каждое утро предвкушаю случайное столкновение с Прирученным Неотразимцем, а затем ругаю себя за чувство необъяснимого разочарования, оттого что он не появляется. Возможно, он снова работает и детей в школу отводит его жена, хотя я знаю, что у нее «большая работа в Сити» — а это означает, что она должна быть на рабочем месте в восемь утра. Может быть, у них есть помощница по хозяйству, которая отводит их двоих ребятишек в школу.

Я позволила себе маленькое баловство, безобидный полет воображения: я представила его в Британской библиотеке, занимающегося сбором необходимого материала для книги, которую он сейчас пишет. Он мог бы делать это и с загипсованной рукой, но, конечно, он не мог бы печатать. И мог бы диктовать все мне, а я бы печатала. Вот он сидит в старом уютном кресле, кисти его рук на подлокотниках, пальцы немного выступают за обивку. Он молча смотрит на меня. Мы могли бы провести много дней, запершись в его офисе (дети за рамками этой картины), где я давала бы ему содержательные советы и помогала бы создавать структуру монографии. Потом я становлюсь совершенно незаменимой, и он без меня уже не может работать, А кстати, что он там пишет? Вечером, уложив детей спать, я залезаю в Интернет и начинаю искать упоминания о нем в поисковой системе «Гугл». Я узнаю, что он давно работает над рукописью о вкладе Латинской Америки в мировой кинематограф. Хороша ниша! По этой теме мне вообще ничего неизвестно. Моя фантазия иссякает. В легкой форме эта болезнь не опасна.

— Извините, мадам, не хотите ли что-нибудь выпить, что-то заказать?

Тут до меня доходит, что я в кафе и это официант слегка тронул меня за плечо. На нем безупречно чистый, без единой морщинки, длинный белый фартук, обвязанный несколько раз вокруг талии, и он стоит, изящно наклонившись вперед. В мыслях мгновенно начинают греметь раскаты войны, ведущейся в нашем доме из-за не выглаженных простыней и рубашек. Наша уборщица-полька, приходящая по утрам раз в неделю, сейчас особенно страдает артритом и не справляется больше ни с чем, кроме простого вытирания пыли с ровных поверхностей. Груду не выстиранного белья, накопившегося за несколько месяцев, она оставила на произвол судьбы; еще бы не разразиться войне!

Я чуть было не спрашиваю официанта, где он стирает свое белье и не будет ли он делать это также и для меня. Будем ли мы когда-нибудь спать на глаженых простынях? Я представляю себе их прохладную шелковистость — они бы точно восстановили мое душевное равновесие. Я с трудом удерживаюсь от искушения приклонить свою голову на белый фартук официанта и закрыть глаза. Мамины подруги, решая проблемы, подобные моим, прибегают обычно к помощи валиума. Я же говорю себе, что не такие уж они важные, эти проблемы: в домашнем арсенале появились новые средства борьбы с рутиной — не мнущиеся рубашки, одноразовые пеленки и макароны быстрого приготовления. Крахмал давным-давно объявлен вне закона, как и содовые растворы вкупе с выбиванием ковров.

Кроме того, беспорядок в доме — моя генетическая предрасположенность. Мама остроумно вывела некую интеллектуальную формулировку, и я росла в убеждении, что опрятный дом — антифеминистичен. «Женщинам следовало бы тратить больше времени на тонкую настройку своих мозгов и меньше времени уделять бельевому шкафу, если они хотят разрушить оковы, препятствующие развитию их интеллектуального потенциала», — слышала я от мамы с самого детства.

Официант призывает меня посмотреть длинный и замысловатый список коктейлей. Все они оптимистично обещают перемены к лучшему: «Солнечные мечты», «Радуга оптимизма». И ни одного какого-нибудь «Тревожного затишья» или «Назревающего шторма»… Я чувствую себя иностранцем в чужой стране и прошу имбирного пива, отчасти из-за того, что оно кажется мне знакомым, но еще более потому, что шрифт карты вин такой мелкий, что я не могу разобрать перечень ингредиентов, входящих в состав напитков.

Еще год — и мне потребуются бифокальные очки.


Я сижу в частном клубе в Сохо. Это один из тех редких вечеров, когда мне выпадает возможность встретиться с последними оставшимися незамужними подругами. Темно-пурпурные стены старых обеденных комнат в георгианском стиле отбрасывают везде теплый отблеск, создавая интимность и нашептывая нескромности. Люди двигаются вокруг наподобие порхающих мотыльков, выискивая знакомые лица. Вдохновленные алкоголем, они, похоже, не сомневаются в своем благополучии.

Я сижу в одиночестве на огромном диване в стиле псевдоампир с деревянными подлокотниками и выцветшей бархатной обивкой. Ко мне то и дело подсаживаются и просят меня подвинуться, однако мое стремление побыть в одиночестве выходит за рамки желания быть любезной, и я говорю всем, что жду друзей. Я знаю, пройдет еще довольно много времени, прежде чем кто-то из них появится, но мне так захотелось сегодня увильнуть от сумасшествия вечерней ванны и укладывания детей в постель!.. Я объявила Тому, что должна прийти сюда к семи тридцати — только чтобы побыть здесь наедине… За день мне иной раз приходится переиграть столько ролей, что я всерьез начинаю подозревать, что страдаю какой-то формой материнско-супружеской шизофрении: повар, шофер, уборщица, любовница, подруга, психоаналитик. Словно принимаешь участие в пантомиме, слабо представляя, кто ты в данный момент — задняя часть козла отпущения или выступаешь в верховной роли!

Поглядывая на свои наручные часики и потягивая маленькими глотками имбирное пиво «Ласкомб-Бэй», я пытаюсь угадать, в чем состоял сегодня сбой главных систем оставленного мной боевого корабля. Я представляю себе Фреда, отказывающегося вылезать из ванны и скользким угрем выворачивающегося из объятий Тома. Братья будут держать его за ноги, и вопить почище той сирены. Том будет сыпать про себя проклятиями, а двое старших потом начнут его поддразнивать: «Папа сказал слово на букву „X“!» — до тех самых пор, пока Том не взорвется… И завтра он, без сомнения, будет считать меня ответственной за всю эту анархию. Однако впереди еще целая ночь, этот лакомый кусочек свободы между «сейчас» и «потом». И, несмотря на то, что сегодня едва ли не в первый раз почти за месяц мне чудом удалось куда-то выбраться, я продолжаю себя корить. Комплекс вины — это вьюнок на материнстве, и два этих растения настолько тесно сплетены между собой, что трудно понять, где кончается один и начинается другой.



Мой брат Марк, практикующий психолог, утверждает, что современные матери — безвинные жертвы борьбы под названием «природа против воспитания». По мнению Марка, мы задавлены достижениями психотерапевтической мысли, в которых не учитывается то, что дети рождаются с уникальным набором особенностей, и вместо этого возлагаем всю ответственность за развитие ребенка исключительно на свои материнские плечи. «Матери упрекают себя за любой изъян в личности дитяти, — говорит он. — Кодирующие карты, малыш-эйнштейн, хватание карандаша — вы убеждены, что можете лепить своих чад, как глину. Однако истина проста: если вы не шарахаетесь в крайности, результаты ваших усилий будут, в общем, одинаковы. Мне хочется ему верить, но когда я думаю о его собственной беспорядочной жизни, то всегда оглядываюсь назад, ища ответы в нашем с ним детстве».

— Не возражаете, если я здесь присяду? — раздается над моим ухом. Усталый мужчина завис рядом со мной с кипой каких-то бумаг под мышкой. — Я ненадолго.

Я смотрю на него в нерешительности, и он произносит с некоторым раздражением:

— Я действительно ненадолго. Видите ли, сейчас время, когда мои дети укладываются спать и…

Ого! Еще один дезертир с домашней линии фронта! Я молча достаю из сумки газету и отгораживаюсь от мужчины, чтобы создать у него иллюзию вожделенного одиночества.

Отчего-то я решаю закурить и спрашиваю мужчину, не подержит ли он для меня мое место. Я на минутку! Он устало кивает, не произнося ни слова. Я так давно не покупала сигарет, что успела забыть, почем они и как пользоваться автоматом. Я долго ищу в карманах мелочь и с трудом соображаю, опускать ли сначала деньги или прежде надо выбрать марку. В конце концов, я нажимаю не на ту кнопку, и все заканчивается пачкой «Джон Плэйер».

Вкус у сигарет отвратительный. Затянувшись, я чувствую такое головокружение, что, кажется, вот-вот шлепнусь в обморок, но все равно упрямо продолжаю курить, словно что-то себе доказываю. Мне действительно необходимо почаще бывать на людях! Как школьница, опасающаяся, что ее вот-вот застукают, я обнаруживаю, что курю как-то судорожно: мундштук становится неприятно горячим, а дым плотными кольцами клубится вокруг моей головы. Меня одолевает кашель, и сквозь него и дымовую завесу я вижу свою подругу — Эмма ищет меня в смежной комнате. Вместо того чтобы помахать ей рукой или позвать ее, я размышляю о том, какую неправдоподобно успешную она сделала карьеру, и с интересом наблюдаю, как она дрейфует от одного столика к другому, вглядываясь в лица и временами останавливаясь, чтобы кого-то поприветствовать. Какая она поразительно непринужденная! На ней низко спущенные на бедра черные «трубы» «Сасс энд Бэйд», кожаные ботинки до колен и фантастический серебристый топ, украшенный кистями, такими длинными, что сзади они образуют нечто вроде завихряющейся струи. Но дело не в том, что на ней надето, хотя, конечно, эффектный вид привлекает внимание. А в том, как она завладевает пространством вокруг себя. Не то что я. Невидимой меня делает не только дым, но и мой бархатный пиджак того же цвета, что и сиденье, из-за чего я полностью сливаюсь с мебелью.

— Люси! — лучезарно улыбается Эмма, опускаясь рядом со мной на диван. — Наконец-то я тебя нашла! — Кисточки на топе перестают подрагивать, успокаиваются. Подруга разглядывает стоящие передо мной пустые стаканы и скептически любопытствует: — Что это ты пьешь?

— Имбирное пиво, — сдавленно отвечаю я.

— И, как я вижу, уже довольно! — усмехается Эмма.

Через секунду появляется официант и бурно приветствует ее. К удовольствию обоих, она заказывает бутылку шампанского. Справедливость требует заметить, что Эмма теперь занимает такой высокий пост в своей службе новостей, что большую часть ее жизни составляют расходы, поэтому смущения я не испытываю. Я пью маленькими глотками шампанское из высокого тонкого бокала на длинной элегантной ножке, пока не появляется Кэти — сексуальная разведенная мама — и не заставляет меня, как почетного гостя, передвинуться в центр дивана.

— Люси, как здорово! Даже не вспомню, когда мы в последний раз виделись! — с энтузиазмом восклицает Кэти, крепко обнимая меня.

— Как поживает мой милый крестник? — интересуюсь я.

— Отлично. Сегодня он ночует у отца! — сияет она.

Пружины в этом диване какие-то хлипкие, и я проваливаюсь между двумя моими лучшими подругами, чувствуя что-то даже похожее на удовлетворение. Вскоре появляется подруга Кэти, ее коллега. Пока она усаживается, я наслаждаюсь той атмосферой непосредственности, когда люди не подконтрольны никому, кроме самих себя, свободны от замысловатых схем, включающих третьих лиц, а также номеров телефонов и списка инструкций с указанием что делать, если ребенок проснется.

Неожиданно я перестаю чувствовать себя отделившейся замужней половиной, ненадолго вырвавшейся из плена, и становлюсь частью привлекательной группы одиноких с виду женщин в возрасте тридцати с небольшим, очень неплохо проводящих время (за что всем большое спасибо). Я представляю себе, что все смотрят на нас и удивляются, как хорошо мы вместе гармонируем. Правда, это все, чем могут одарить нас присутствующие, слишком занятые мелкими подробностями собственного бытия, чтобы уделять внимание кому-либо еще.

Было время, когда нам было по двадцать. Теперь это кажется неправдоподобным, но мы существовали тогда параллельно, честно пытаясь достичь чего-то каждая в своей области, и времени друг на друга у нас было мало. Как-то на вечеринке у Эммы я встретила Тома — он был одним из архитекторов, занимающихся дизайном новых офисов в ее компании; Кэти по объявлению познакомилась с мужчиной, которого мы теперь именуем Безнадежный Супруг. Мы повыходили замуж (Эмма даже успела сделать это несколько раз).

После рождения Бена Кэти снова начала работать копирайтером три дня в неделю.

В течение нескольких лет мы вместе гуляли с нашими малышами в ее свободные дни. Вместе пили жидкий чай из пластмассовых чашек. Вполголоса вели беседы с мужьями по мобильным телефонам, пока катили коляски через игровые площадки, которых раньше и не замечали, несмотря на их рвущую глаз раскраску. Мы с упоением просеивали содержимое песочниц на предмет обнаружения там старых шприцев, хотя другие мамы не советовали нам заниматься этой ерундой.

В то время как зубодробительная тоска моих ужасающе скучных бесед с Томом часто вводила меня в ступор, ибо они вертелись вокруг домашних проблем, например, как извлечь солдатика из колена унитаза, речи Кэти всегда были полны остроты и экспрессии.

Ее муж разрывался между стремлением утвердиться в качестве дизайнера мебели и работой на строительных объектах, причем ни то ни другое не принесло ему сколь-нибудь серьезных доходов. Поэтому ей пришлось-вернуться к работе на полную неделю, и вскоре после этого она стала директором компании, заставив супруга почувствовать себя еще более неполноценным. Конечно, на самом деле, все было гораздо сложнее, впрочем, так всегда и бывает. Ее муж нашел психиатра, тот разъяснил ему, что его сдерживает жена, поэтому он решил освободиться от нее и от ребенка и переехал жить к своим родителям. Теперь Кэти вела двойную жизнь заботливой матери пятилетнего ребенка и необузданного дикого животного на вечеринках — в зависимости от того, брал ли ее бывший муж в конце недели их сына к себе или нет. В промежутках между двумя этими событиями мальчиком занималась няня, приходящая пять дней в неделю.

Приканчивая третий бокал шампанского и более чем упоенная ощущением своего счастья, я принялась подвергать критическому анализу частные клубы, к которым принадлежала:

— Здесь, конечно, нет предварительной записи, и чтобы чего-нибудь выпить, надо идти в туалет с фляжкой на бедре, но в порядке убывания важности тут имеются: плавательный клуб «Малая Медведица», музыкально-игровая группа и детская игровая группа «Пожарная машина».

— Хорошо звучит, — говорит Кэти. — Я сказала бы погрубее!

— Мои колготки! — вскрикивает вдруг Эмма.

Мы ныряем головами под стол.

— Фауна тут ни при чем, — сообщает Кэти. — Это Люси и ее волосатые ноги.

Все три в изумлении пялятся на мои конечности, ощупывая икры.

— Боже, Люси, этим можно расцарапать обивку, — не унимается Кэти.

Я делаю попытку донести до сознания подруг, что когда имеешь троих детей, процесс наведения красоты сведен к минимуму: трехминутный душ — главная подготовка к вечеринке. Далее следуют два быстрых мазка дезодорантом под мышками и молниеносное выщипывание усиков, прилепившихся теперь в качестве бесплатного приложения до конца дней моих. Вощение ног — банальная роскошь, которую я могу себе позволить раз в два года (неудачная попытка сделать это самостоятельно дома поздно ночью закончилась тем, что простыня вся была усыпана волосами). Однако вокруг недоверчивые взгляды.

— Но на что же у тебя уходит весь день? — спрашивает Эмма. — Разве не на йогу и цветочные узоры Кэт Кидстон? И не на домашнюю выпечку?

Итак, мне приходится вести репортаж об основных событиях сегодняшнего дня:

— Встала я в шесть тридцать, собрала два пакета с завтраками, послушала, как читает Джо, отвела в школу двоих старших, приготовила все для встречи друга Сэма, он обещал прийти на чай, наведалась в бюро находок — Джо потерял джемпер — и помчалась в детский сад с Фредом, — повествую я, для пущего эффекта наклонившись вперед. — И все это до девяти утра!

— Ох, нет! — отшатываются в ужасе подруги.

— Дальше будете слушать? — осведомляюсь я.

Они утвердительно кивают.

— Прошлась по магазинам, прибежала домой, все выгрузила, уменьшила гору не выглаженного белья примерно на фут, обнаружила, что Фред использовал мусорное ведро в ванной вместо ночного горшка, причем писал в него, как пришлось заключить, недели две, а затем я побежала в детский сад, вернулась домой с Фредом и его приятелем и, пока они играли, позвонила маме. Потом обнаружила, что дети вытащили из комода всю одежду Сэма, и мне пришлось ликвидировать этот бедлам. Тем временем пришла пора ехать в школу за Сэмом и Джо. Потом — домашние уроки, чай, купание, чтение сказок. О, чуть не забыла! После чая я полчаса играла в «Я — Йене Леманн». — Еще более недоумевающие взгляды. — Это вратарь «Арсенала». И почти член нашей семьи.

— Невероятно… — произносит Эмма. — Твоя жизнь всегда казалась нам идиллией. Не разрушай ее!

На самом деле это был хороший день, и я, можно сказать, наслаждалась, «стоя в воротах» в роли Йенса Леманна, но об этом я не стала им говорить. Не было ушибов и порезов. Не было болезней. И никаких поломок — ничего, что могло бы пустить под откос заведенный порядок. Я не сказала и о том, что делаю регулярно, о каждодневной рутине: бесконечном приготовлении пищи, уборке, стирке и глаженье, отчасти потому, что это стало вторым смыслом моей жизни, но большей частью из-за того, что даже и сама не могу поверить, будто форма моего существования стала определяться этим однообразным бытовым, почти механическим трудом.

Кроме того, я почти уверена: Эмма слишком погружена в свою собственную жизнь, чтобы завидовать моей. У нее квартира в Ноттинг-Хилле, и, очевидно, она морщится во время наших нечастых визитов с детьми, когда они оставляют отпечатки своих ладошек на всех блестящих поверхностях и бегают в своих рифленых «тракторах» взад-вперед по сияющему чистотой дубовому полу.

Разговор наш быстро соскользнул на более откровенные темы, например — на подробное обсуждение нового бойфренда.

— Скажите, можно ли хотя бы отдаленно считать это нормальным? — жалуется подруга Кэти, и апатия в ее голосе нас дезориентирует. — Он занимается со мной сексом, только если мое лицо закрыто подушкой. Или если я лежу на животе. А после он вообще против любого физического контакта!

— Ты боишься асфиксии? — уточняет Эмма.

— Речь идет о диванной подушке, или это обязательно должна быть большая постельная? — спрашиваю я и быстро добавляю: — Может быть, он скрытый фетишист?

— Ты считаешь, что если она задохнется под подушкой от Люсинды Чемберс из «Par компани», то в этом не будет ничего страшного? — уточняет у меня Кэти.

— Я не знаю, о ком ты говоришь, но, возможно, диванная подушка — это не так ужасно, — отвечаю я. — Больше цветов, во всяком случае.

— Слушайте, он, наверное, просто гомик! — озаряет Эмму.

— Просто гомик, — передразнивает ее подруга Кэти, и голос ее слегка дрожит. — Но это еще хуже! Потому что тогда вообще безнадега. Я могу быть кем угодно, но только не мужчиной!

Эмма докладывает, что все еще «инспектирует» отели, попадающиеся по пути в Блумсбери, на пару с одним женатым мужчиной — отцом четверых детей, и любовная связь длится у них вот уже восемь месяцев. Они познакомились на обеде, организованном одной финансовой пиар-компанией в целях развития отношений между банкирами и журналистами.

— Он говорит, что у него прямо-таки сексуальное возрождение, с тех пор как он начал встречаться со мной! — Она полна радости. — В первый раз за пятнадцать лет у него получается больше чем один раз за ночь.

— Держу пари, Том тоже бы от него не отстал, если бы спал с тобой, — отвечаю я. — Дело тут вовсе не в тебе, а в новизне секса с кем-то другим — не с женой, и здесь нет ничего сверхъестественного.

— Думаю, я помогаю ему сохранить брак. — Ее голос звучит так, будто она раздает обеды в бесплатной столовой на Рождество.

Кэти делится тайной, что имела незащищенный секс с кем-то, кого она встретила на вечеринке, и, более того, начинает помышлять о еще какой-то там экзотической сексуальной практике.

— О, мой Бог! — Я поражена таким необычным для нее отсутствием осторожности.

— Тебе бы следовало поберечься — именно ради наслаждения! — наставляет ее Эмма.

Я мало что могу добавить к беседе; кажется, у меня вообще не было секса с тех пор, как мы встречались в последний раз. Но иногда, временами, особенно в такие вот моменты, я не ощущаю это как изъян своей жизни.

— А я влюбилась в одного папашу в нашей школе! — заявляю вдруг я. Что это за выходка? Еще недоговорив, я уже спрашиваю себя, не подслушала ли я случайно сценарий чьей-нибудь жизни, возможно, кого-то из сидящих за столом по соседству, ведь это совсем не то, что я намеревалась сказать. Но мне почему-то хочется, чтобы мое сообщение было воспринято подругами с подобающей невозмутимостью.

Вместо этого повисает гнетущая тишина.

— Люси, это ужасно, — произносит, наконец, Эмма. — Это даже как-то шокирует. Это просто неприлично, наконец!

— Не подумайте ничего плохого, я просто хочу привлечь к себе внимание. — Я пытаюсь отшутиться, но они смотрят на меня с такими серьезными лицами, что я тут же иду на попятный. — Да ничего не произошло! Я даже и наедине-то с ним не была! Даже не достигла стадии сексуальных фантазий. На это, знаете ли, у меня совершенно нет времени! — Я нарочито веселюсь, ожидая, что кто-то из трех ко мне присоединится. — Фактически я с ним только разговаривала!

Еще более встревоженные взгляды. Господи, что за лицемерие?! Подруги, называется. Хуже родителей! Ждут, чтобы ты подтвердила назначенную тебе роль.

— Слушайте, ну не все же жители северо-западного Лондона должны быть как Питер и Джейн? — возмущаюсь я. — Могу я, в конце концов, помечтать?!

— Кто-нибудь еще знает? — строго смотрит на меня Кэти.

— А здесь нечего знать! Он просто приводит детей в школу! — Я надеюсь, это все объяснит.

— Думаю, нам надо прийти и проверить его, — говорит Кэти. — Вот вам еще одна новая зона для исследования.

Глава 3

От великого до смешного всего один шаг

Вернувшись домой, я не сразу ложусь в постель. Я еще долго брожу по дому, объятая темнотой и тишиной, как друзьями. В спальне Сэма и Джо горит свет; я пробираюсь туда, вижу, что дети спят, и успокаиваюсь. На полу железная дорога с лабиринтом путей, мостов, «американских горок» и туннелей — их мог соорудить только Том, из чего я заключаю, что процесс укладывания затянулся. Остаться с детьми один на один (на троих) — событие для Тома всегда отрезвляющее, подвергающее сомнению его веру в то, что есть некая магическая формула превращения домашнего хаоса в образцовый порядок.

Фред заснул посреди железной дороги, лежа на животе, пятками вверх, носом почти уткнувшись в шлагбаум. Сэм и Джо сбросили свои одеяла, и я ласково укрываю их, подоткнув одеяла с краев, потом обхожу комнату, стараясь не наступить на все эти сокровища: лоскутки материи (они не могут даже спать без них, так что и стирать их мне приходится тайком), медведи, книжки и поезда. Я аккуратно подсовываю пару мишек детям под одеяла и обещаю себе впредь никогда не делать ничего такого, что могло бы потревожить безмятежный сон моих сыновей. Правда, у меня хватает ума не ожидать взаимности в этой сделке. За последние восемь лет спокойная ночь стала заметным событием, темой для разговора, такой же, к примеру, как если бы в центре Лондона обнаружили барсука.

Я нежно беру на руки Фреда, он мирно сопит, похрапывая мне в грудь, как маленький зверек в своей норке. Я забираю крикетный мяч из руки Сэма и возвращаю Фреда в его комнату.

Снова спускаюсь по лестнице в кухню, включаю свет, наливаю себе чашку чая и сажусь за стол. Я поднимаю глаза и обнаруживаю, что пристально смотрю на картину, которую нам подарила моя свекровь Петра. Это портрет маслом, написанный художником, чья семья переселилась в Марокко сразу после Второй мировой войны. Том говорит, что его мать какое-то время была помолвлена с этим художником, но отказалась уехать вместе с ним. Такое объяснение, кажется, его вполне удовлетворяет. Я не раз пыталась надавить на Петру, чтобы узнать подробности, используя картину как предлог, но она никогда не поддерживает эту тему. Полотно не закончено, зеленый фон наложен таким тонким слоем, что местами видны нити холста. Петра говорит, что не знает, кто позировал для картины, хотя мне кажется совершенно очевидным, что это была она.

— Люси, если ты ее не примешь, я ее кому-нибудь отдам, — сказала она, вручая мне дар. Именно тогда я и спросила ее, не была ли она влюблена в того, кто ее писал. С отцом моего мужа она обручилась позднее, так что в моем вопросе не звучало бестактности. — Если воображение достаточно развито, полюбить можно любого, Люси, — ответила она, пристально глядя на меня.

Я поднимаюсь по лестнице босиком, отрепетировано петляя, чтобы не наступать на скрипучие половицы. Свет в спальне не включаю, лишь протягиваю руку, зная, что нащупаю угол комода, сделав четыре шага вправо. Я осторожно открываю дверь гардероба, нашариваю там пару кожаных ботинок и засовываю в них криминальную пачку сигарет.

И шепчу что-то Тому, когда он бормочет: «Ты уже вернулась»? За окном скоро начнет светать. Я слушаю ворчливое бульканье радиаторов и прощаю им их неспособность как следует обогреть дом.

Затем, используя технику медленных незаметных движений, тихонько залезаю в постель, каждый раз замирая, ощутив малейшую реакцию на другой стороне кровати. Оказавшись достаточно близко к Тому, я кладу руку ему на грудь и так лежу, чувствуя его тепло, позволяя сну захватить меня в столь желанный мной плен. Только страдающий бессонницей человек или годами недосыпающая мать понимают, какое это счастье.


Нет никакого логического объяснения тому, почему сочетание недостатка сна и избытка выпитого спиртного должно в результате дать нечто большее, чем просто один день скачков настроения и беспричинной слезливости. Каким-то образом мне удается избежать этого. На следующее утро я дисциплинированно сижу на собрании в душном гимнастическом зале школы по случаю празднования начала нового учебного года. Неуверенный в себе Джо всегда волнуется, если не видит в толпе моего лица, поэтому мне не до завтрака — я должна успеть занять удобное место с краю.

— Не забудь: где-нибудь по центру фланга, — говорит Джо, глядя на меня с надеждой, когда мы проходим сквозь школьные ворота. И я знаю, что за этим последует. — А мы сможем поиграть в Йенса Леманна, когда я вернусь?

Я пытаюсь объяснить ему, что после его возвращения из школы мне надо будет приготовить чай, убрать со стола, убедиться, что домашние уроки сделаны, помочь всем принять ванну, почитать им книжку и приготовиться ко сну — само по себе это уже будет чудом, если я уложусь со всем перечисленным за четыре часа. Но, увидев, как его маленькое личико начинает кривиться, я смягчаюсь.

— Может быть, вместо этого мы могли бы поиграть в крикет? — мягко предлагаю я. — Я могу быть Шейн Уорн, а ты — Фредди Флинтоф. Но только десять минут.

Он в восхищении подпрыгивает. Как мало надо ребенку для радости!

Когда мы с Фредом вступаем на игровую площадку перед школой с моей коляской, нагруженной наподобие вьючной лошадки, я задерживаюсь, как я делаю это всегда, в ожидании бесшумных аплодисментов — перед тем самым моментом, когда часы покажут девять. На ступенях школы я вижу директрису, она оживленно приветствует родителей. Я представляю, как она говорит: «Мои поздравления, миссис Суини! Хорошая работа! И не только потому, что все это вы сделали после четырех часов сна и с похмелья, но также и потому, что привели двух вполне накормленных мальчиков, одетых по форме, и вашего малыша, все еще жующего тост, но, тем не менее, одетого и не слишком голодного, не забыв при этом две упаковки с завтраками и одну пару подписанных спортивных ботинок. Вы, а также все остальные матери и кое-кто из отцов — правда, я знаю, что именно матери на самом деле обо всем помнят, — настоящие герои». И, хотя мне никто не аплодирует, я чувствую сильнейший прилив восторга.

Чувствуя себя не лучшим образом, этим ранним утром я страстно желаю уединения, но вскоре оказываюсь в гимнастическом зале в окружении привлекательной мамочки Само Совершенство с одной стороны и — вот неожиданность! — Прирученного Неотразимца — с другой. Я оглядываюсь, стараясь выяснить, есть ли в зале другие свободные места, где он мог бы сесть, и замечаю, что пустых мест повсюду достаточно. Мое сердце начинает биться быстрее, и я чувствую, что краснею — впервые за много лет. Думаю, я страдаю от смеси преждевременного климакса и затянувшейся юности.

Я стараюсь сосредоточиться на спортивном оборудовании. Канаты, стойки для прыжков в высоту, кони, гимнастическая стенка. Не многое же тут изменилось! Школы не задела тенденция к преобразованию интерьеров. Здесь нет дешевого шика, нет эстетического минимализма. А хорошо знакомый запах несвежих носков и пота заставляет меня, забыв маленького мальчика, сидящего на моих коленях, закрыть глаза. Я будто снова вернулась в школу. Когда ты водишь в школу своих детей, ты невольно возвращаешься в детство. Позади нас уселась Мамаша-Буквоедка, бывшая староста и капитан хоккейной команды, — вот так же она, очевидно, сидит сейчас и в родительских комитетах и за всем придирчиво наблюдает. Закомплексованные всегда чувствуют нервное возбуждение, которое ослабевает лишь тогда, когда они выходят из толпы и их плечи, наконец, расправляются. А те из нас, кто уделял внимание мальчикам, как, на мой взгляд, это делала Само Совершенство… ладно, оставим. Пожалуй, мы все еще заняты тем, что оцениваем мальчиков.

Я вспоминаю Саймона Миллера, своего первого бой-френда. Однажды после урока английского языка в нашей подгруппе «А»[8] в октябре 1982-го Саймон спросил, можно ли ему проводить меня домой; мы молча шагали в ногу до сарая за гимнастическим залом, раньше я этого сарая никогда не замечала. В классе не было ни одной девочки, которая отвергла бы Саймона, и, тем не менее, у него никогда не было постоянной подружки. Даже тогда, давным-давно, мы понимали, что Саймон Миллер был парень что надо.

Пока за нами не захлопнулась дверь, мы почти не прикасались друг к другу. Кажется, мы даже и не разговаривали. Единственное, что он сказал: «Я хочу, чтобы ты стала моей девушкой. Но только чтобы никто не знал об этом. Мои приятели наверняка соблазнятся попробовать, каково это — заниматься с тобой сексом. К тому же, когда все в секрете, это возбуждает еще больше».

Я согласно кивнула. Он провел рукой по моему лицу, и я почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Сдерживая кашель, я почти тонула в омуте удушающего запаха лосьона после бритья «Арамис».

Наши неуклюжие соития на холодных пластиковых гимнастических матах, случавшиеся еженедельно в продолжение всего семестра, были обычной смесью полуодетой юной страсти и пылких стараний. Риск быть разоблаченными, постоянная необходимость изворачиваться, обоюдное влечение и радостное узнавание друг друга были безрассудной и неодолимой силой. К моему удивлению, он тоже, как и я, не имел сексуального опыта. Равенство сторон делало нас великодушными. Саймон Миллер, должно быть, в дальнейшем доставил удовольствие многим женщинам, ибо даже в возрасте шестнадцати лет он проявлял врожденное понимание женской натуры и склонность к оральному сексу; мало кто из моих последующих приятелей мог бы соперничать с ним в этом. И только после окончания школы я узнала, что, по меньшей мере, три мои лучшие подруги были вовлечены в подобные тайные отношения с ним, таким образом, его изощренность нашла объяснение. Однако он установил для меня некий стандарт на всю оставшуюся жизнь.

А я с тех пор поняла неоспоримые преимущества умения держать язык за зубами. Я никогда не чувствовала необходимости делиться с кем-то своими бьющими через край подростковыми эмоциями. Я знала: наступит день, когда все это окупится. Интересно, что стало с Саймоном? Я могла бы его найти по системе «Воссоединение друзей» и уже сегодня вечером послать ему письмо по электронной почте. Наверное, он стал дантистом и у него двое детей и жена — все с безупречным прикусом и еще более завидным оскалом. Хотя… Некоторые вещи лучше оставлять в качестве воспоминаний.

Фред ерзает у меня на коленях, и меня бросает в пот от его жаркого тельца.

— Мама, я хочу есть, — говорит он.

Я достаю из кармана жакета пакетик с изюмом.

С заднего сиденья к нам наклоняется Буквоедка; она придвигается так близко, что я чувствую, как воротник ее белой, без единой морщинки блузки щекочет мне шею.

— А вы знаете, что изюм содержит сахара в восемь раз больше, чем виноград? — шепчет она мне в ухо.

— Э-э… нет, — шепчу я в ответ.

— А вы знаете, что она в восемь раз более кислая, чем среднестатистическая мать? — в другое ухо заговорщически шепчет мне Само Совершенство.

Тут меня вдруг прошибает холодный пот. Я забыла про «вкус осени» — для той части праздника, которая имеет название «Покажи и расскажи». Я наугад роюсь в сумке и нахожу какой-то подсохший огрызок яблока. Кажется, он отлично символизирует сезон туманов и спелого плодородия во всей его отцветающей прелести. Все, что мне надо, — сказать Джо, что это дикое яблоко. Радуясь внезапно проснувшемуся чувству юмора и собственной изобретательности, я поворачиваюсь к привлекательной мамочке, чтобы спросить:

— Вы что-нибудь принесли с собой? — Мне интересно, забывает ли она когда-нибудь о мероприятиях, подобных этому.

Она указывает на весьма импозантного мужчину лет двадцати с небольшим — он стоит в противоположном конце зала и машет нам рукой.

— Новый учебный год, новый персональный тренер, — улыбается она. — Кикбоксинг!

— А он не великоват для стола? — веселюсь я. — Хотя, пожалуй, он мог бы сойти за конский каштан!

— О Господи, как же я могла забыть? — восклицает она. — Ладно, пришлю домработницу с целой сумкой каштанов, только попозже.

Я задумалась. Что-то я никогда не видела ее вместе с младшими детьми или мужем. Наверное, у них нуклеарная семья[9], однако ее молекулы располагаются на значительном удалении друг от друга.

— Дело в том, — говорит она, осторожно подбирая слова и оглядываясь через плечо на своего тренера, — что необходим хороший стимул, для того чтобы ходить в спортивный зал каждый день. И есть что-то возвышенное в том, чтобы работать до седьмого пота ради этого человека, даже если он говорит только о группах мышц и пользе овсянки. Некоторая доза возвышенности каждый день. Это очень важно. Вы так не думаете? А чем старше становишься, тем меньше значат слова, которые произносит мужчина.

— Вы думаете о нем, когда его нет рядом? — спрашиваю я, заинтригованная масштабом и глубиной этих отношений.

Она смущенно смотрит на меня.

— Только когда тянусь за упаковкой печенья и представляю, как он грозит мне пальцем. И я отдергиваю руку.

Я тотчас пытаюсь сесть прямо и втянуть живот. Но он мне не подчиняется. Вторая попытка вызывает в моих дряблых мускулах дрожь, заметную даже сквозь джинсы. Конечно, никто не может этого видеть, но, тем не менее, я констатирую этот печальный акт неповиновения. Есть многое, что следует скрывать под складками платья, раз уж вы заимели детей; ваше тело никогда уже не будет снова послушным.

— Вам тоже следует появиться на этих занятиях, это будет очень весело, — говорит она — скорее дружески, чем критически, хотя, вероятнее всего, это деланное участие.

Мне бы хотелось объяснить ей, что мы живем в другой финансовой среде, сильно отличающейся от ее стратосферы, и что помимо горничной, страдающей артритом и неспособной нагнуться до пола, другой прислуги у меня нет, то есть я сама ею являюсь, но это займет много времени, и, кроме того, она относится к тем женщинам, которые привыкли жить в розовом мире, в котором люди могут избежать поездок на метрополитене с рюкзаком, разъезжая всюду на такси, а долг странам «третьего мира» может быть уплачен проводимым раз в два года благотворительным обедом из трех блюд с бесплатным шампанским.

Фред заснул у меня на руках, надавив на мое колено и тем самым заставив мою левую ногу прижаться к ноге Прирученного Неотразимца. И я вдруг прониклась благодарностью к неопределенности постельных отношений с Томом. «Радуйся простым и бесплатным удовольствиям, — одернула я себя. — Живи настоящим». Но мой разум меня игнорировал. Зато я осознала, что жду более тесного прикосновения бедра сидящего рядом со мной мужчины. И поэтому не могу перестать смотреть на его соседствующую с моей ногу. Несколько минут она пребывает в спокойствии, каучуковая подошва спортивных ботинок «Конверс» твердо упирается в пол. Однако едва учитель музыки принимается петь, нога в ботинке начинает притопывать и потихоньку придвигаться к моей. По крайней мере, я ощущаю ее тепло. Когда музыка заканчивается, нога уже определенно ближе, чем была. И вдруг дело начинает осложняться. Я решаю, что мне следует отодвинуть свою ногу — из уважения к нему, просто на тот случай, если ему кажется, что я проявляю излишнюю инициативу. Но потом я думаю, что это наверняка будет выглядеть грубо, ведь если он придвинул ногу ненамеренно, то я как бы обвиню его в излишней физической близости, если попытаюсь отодвинуться!

Я скашиваю глаза, чтобы посмотреть на другую его ногу — не прижата ли она аналогичным образом к ноге сидящего по другую сторону от него папаши, и испытываю разочарование: так оно и есть. Возможно, он действует в обоих направлениях! Это резко отрезвляет меня: что за мысль?! Я начинаю усиленно думать о Томе, его работе, как он старается найти выход из бюрократического тупика с плановым отделом в Милане. Я представляю себя стоящей подле его письменного стола и разглаживающей средним пальцем складку между его бровей, в то время как он разговаривает с итальянским коллегой о последнем камне преткновения, мешающем утверждению плана. Однако Том не хотел бы видеть меня в Италии. Я это знаю — когда я звоню ему на работу, он старается побыстрее от меня отделаться. Я сочувствую ему по поводу стресса, но возмущаюсь тем, что эта работа съедает его целиком. Как бы то ни было, размышления о Томе возвращают действительности ее прежний смысл.

Только когда я снова начинаю вести себя как взрослый разумный человек, озабоченный тем, что приготовить на обед и как бы успеть с ребенком в парк по дороге домой. Прирученный Неотразимец принимает исходное положение, сев нога на ногу, в результате чего я теперь соприкасаюсь с ним не только бедром, но и значительной частью ягодиц.

Он наклоняется и шепчет мне в ухо:

— Вы сегодня без пижамы, а тут просто парилка!

«Он что, тоже думает о запретных удовольствиях в отелях Блумсбери?» — проносится у меня в мозгу. По словам Эмми, там полно таких плавящихся в горниле любовных интрижек.

— Это, должно быть, заварочные чайники, — отвечаю я и ищу сексуальный подтекст в слове «чайник», но такового не нахожу. Теперь мои мысли мчатся со скоростью плейеров «ай-под», кроликов «Энерджайзер» и беспроводных зон: именно чего-то такого мне недоставало все минувшие годы! Первоклассники встали, чтобы трогательно спеть о том, что надо быть «маленькими, но крепкими»; потом они исполняют «Я — маленький чайник», после чего я слушаю их песнопение «Дорогой Господь и Отец человечества, прости нам наши безрассудства», и все встрепенувшиеся было фантазии одна за другой неумолимо гаснут.

После гимна директриса приглашает желающих сопровождать класс в поездке в «Аквариум».

— Я еду, — шепчет мне Прирученный Неотразимец.

— Поднимите, пожалуйста, руки и подойдите для получения информации, — просит директриса, размахивая конвертом.

Я вскакиваю — так быстро, как только могу, чтобы не уронить Фреда, и вскидываю руку вверх.

— Приятно видеть такой энтузиазм, — говорит директриса, и все оборачиваются, чтобы поглазеть на меня. В их глазах я читаю вопрос, кто я такая: страдающая от чувства вины, занятая по уши мамаша, пытающаяся таким образом компенсировать свое неприсутствия в жизни класса, или же одна из тех сверх меры радеющих о развитии чад мамаш, пичкающих деток вместо десерта алфавитными макаронами, с тем, чтобы их питомцы упражнялись в чтении и за чаем? Истина лежит на поверхности, я ринулась по одной простой причине: это же собирается сделать мой сосед, и я думаю, он меня понял. Только что в том плохого?

Вставая, я мельком взглядываю вниз, дабы уточнить, какие именно на мне джинсы: обещающие удлинить ноги или же те, что подтягивают задницу? И с ужасом обнаруживаю, что это вовсе не моя нога льнула к бедру Неотразимца, а некая выпуклость, выпирающая из моих штанов. Вчерашние панталоны! Я чувствую, как мое дыхание убыстряется, но нет никакого способа избежать непредвиденного поворота событий. Мысленно я проклинаю возвращение облегающих джинсов — ведь даже с помощью щипцов невозможно было бы быстро вытащить панталоны через штанину.

— Что это? — интересуется Само Совершенство, взгляд на одежду у которой — как у стервятника, готового разорвать добычу. Этим своим взглядом она с подозрением впивается в мою ногу.

— Это такое приспособление, — слышу я свой голос, чувствуя, как бисерины пота скапливаются над моими бровями. Я вжимаюсь в курточку Фреда.

Прирученный Неотразимец смотрит на меня с интересом.

— Оно не взрывается? — конкретизирует он свой интерес.

— Это… для снятия стресса. Если вы чувствуете беспокойство, вы нажимаете вот тут! — Я стойко парирую выпад, остервенело давя на бугор из ткани.

— Антистрессовый мяч? — с сомнением произносит Неотразимец.

— Он самый, — уверенно отвечаю я.

Они оба перегнулись через Фреда, чтобы потрогать дивное изобретение; загипсованная мужская рука тяжело возлегла на мое колено. В любой другой ситуации такое вторжение в мое личное пространство было бы однозначно квалифицировано как акт наивысшей сопричастности.

— Пожалуй, я уже чувствую себя чуть более расслабленным, — говорит Прирученный Неотразимец не без сарказма.

— Не уверена, что ощутила что-либо, — возражает ему Само Совершенство.

— Миссис Суини, не подойдете ли вы сюда? — отчетливо взывает директриса, выворачивая туда-сюда шею, чтобы рассмотреть, что тут у нас происходит. Сотни глаз сверлят меня. Я продолжаю манипулирования, и, наконец, наступает освобождение: мне удается пропихнуть предательские панталоны почти к самой щиколотке, свидетельством чего из-под штанины высовывается ярлык «Эм-энд-эс». Я резко наклоняюсь, чувствуя, как кровь прихлынула к моей голове, и захватываю пальцами край ярлыка. Изловчившись, одним движением срываю его, истаю, непринужденно кладу ярлык в сумку и продвигаюсь по ряду, неся на одной руке спящего Фреда. У меня стучит в висках, я обливаюсь потом, но мысль о целом дне в «Аквариуме» с Неотразимцем наполняет меня оптимизмом.

Возвращаясь с конвертом на свое место, я ловлю на себе его взгляд: так смотрел на меня в первые годы наших с ним отношений Том. Глаза настороженные, рот расплылся в улыбке, скрывающей противоречивые чувства. И сидит он, сжавшись, будто стараясь занять как можно меньше места, вся его поза выражает тихое недоверие. Он ничего не говорит, лишь осторожно пропускает меня, следя, чтобы мы друг друга как-либо не коснулись.

— Это полная дрянь, — шепчет мне в ухо Само Совершенство, едва я опускаюсь на стул, — эти ваши панталоны «Эм-энд-эс». Даже моя мать такие больше не носит. Но не волнуйтесь, я уверена, никто ничего не заметил. Впрочем, если кто и увидел, то «М» может означать «Майла». — Как мило! Она старается меня успокоить, это отрадно. Хотя я понятия не имею, кто такая Майла.

И вот мы встаем, чтобы покинуть зал. Как безупречно она выглядит! Чудесное платье с большим запахом, ботинки до щиколотки на головокружительно высоком каблуке. Прокладывая себе путь вдоль ряда стульев, она делает грациозный шаг в сторону, и я отмечаю про себя, что ее хрупкий облик почти лишен трехмерных измерений. Тонка, как бумажный лист! Однако уверенно продвигается вперед. И нет опасения, что вот-вот опрокинется, даже под внушительным весом длинного коричневого пальто из овчины, которое она не снимала в течение всего мероприятия.

— От Джозефа. Подарок мужа, своего рода извинение за то, что он был так долго без меня летом, — говорит она, когда мы подходим к остановке, уловив, что именно явилось предметом моей зависти. Но на самом деле то, чему я позавидовала по-настоящему, было не само пальто, а его чистота. На нем ни пятнышка! Ничего того, что намекало бы на утреннее меню ее детей — никаких следов от джема, а также клякс от авторучек, оставленных в кармане без колпачка, а еще — распоротых швов, надрывов или иных изъянов. Губная помада и пудра совсем не видны на ее лице, хоть она ими явно воспользовалась. Но лишь чтобы оттенить совершенство. Она даже пахнет безупречно, не тем, что рекламируют модные глянцевые журналы, а чем-то вне времени — элегантная формула, усовершенствованная поколениями. Она недосягаема, законченный идеал, соответствие которому, кажется, не требует от нее никаких усилий. А Прирученный Неотразимец? О, он спешит в противоположном направлении, даже, несмотря на то, что это более длинный маршрут. Последнее, что я успеваю заметить, — это как он едет на велосипеде по Фитцджонс-авеню, так быстро, как только возможно со сломанной рукой.

Глава 4

Этот может и кобылу украсть, а тот не смей и через забор глянуть

В пять часов утра следующего дня, распростившись с надеждой поспать еще немного, я перегнулась через Тома, чтобы взглянуть на один из его будильников. Тот, что слева на его прикроватном столике, — электрический, он подает сигнал ровным механическим голосом, повторяя одну и ту же фразу: «Том, встапай!» Будильник справа работает на батарейках, его Том забрал у Сэма, когда тот был еще мал, чтобы что-то понимать в этом. На будильнике кроличья мордочка, и если его вовремя не выключить, то он, звоня, «дотанцует» до края стола и свалится на пол, столь оглушителен его звонок.

Справедливости ради надо сказать, что с тех пор как мы вместе, мы никогда не просыпали. Ни одни из часов нас не подводили, и в тех редких случаях, когда наши дети позволяют нам доспать до семи утра или поспать подольше, нас будит целый хор сигналов. Несколько раз случалось, что я порывалась перевести стрелки на час назад, чтобы убедить Тома, что мир не рухнет, если мы будем начинать все на час позже.

Впрочем, бессонница позволяет не торопясь пересмотреть устаревшие аргументы. Конечно, утром обо всех умозаключениях забываешь, и все, что остается, — это неприятный привкус во рту, а настойчивая, никогда не прекращающаяся внутренняя полемика вновь и вновь повторяется такими вот ночами, как сегодняшняя. Сегодня я возвратилась к «старой фаворитке», одной из главных тем наших споров, которые вертятся вокруг моих опозданий и веры Тома в то, что все в мире хорошо, если делается вовремя. Очень хорошее качество для архитектора и гораздо менее привлекательное — в муже.

Последний раунд имел место в кладовой дома моих родителей в Мендипсе, за несколько недель до злополучной поездки в кемпинг в Норфолк. Если составить диаграмму важных семейных событий, то кладовой на ней отводилась бы чрезвычайно важная роль в качестве фона происходящего. Именно там много лет назад я сообщила маме, что выхожу замуж за Тома, и она поздравила меня со слезами на глазах, прежде чем сказать: «Ты, наверное, понимаешь, что если бы ты была химическим экспериментом, то взорвалась бы?..» И в этот момент вошел мой отец, бормоча о нестабильных элементах и превосходстве эксплозии, силы высвобождающейся во время взрыва и выходящей наружу, над имплозией, взрывом, направленным внутрь, как о способе побуждения к браку. «Каждое действие вызывает противодействие», — сказал он мудро.

Не помню точно, как началась та ссора между мной и Томом, однако в моей памяти прочно запечатлелось воспоминание, что кафель у меня под ногами был холодным, меня знобило, но все же я и сквозь холод чувствовала неприятный запах гниения от старого куска сыра «Стилтон», оставшегося там с предыдущего Рождества. Мы же с Томом искали банку кофе.

— Не могу понять, как твои родители могут обходиться без такой важной вещи, как кофе, — произнес Том, отскакивая в сторону, когда мышеловка щелкнула у самого его ботинка. — Этот продукт должен быть одним из основных в любой кладовой, особенно кладовой такого размера.

— Их больше занимают другие проблемы, — возразила я, пытаясь отвлечь его внимание.

— Например, их неспособность делать что-либо вовремя, даже на нашей свадьбе, — сказал он.

— В жизни есть много гораздо более худших вещей, чем опоздание, — снова возразила я ему, будучи совершенно в этом не уверенной. Должна ли я чувствовать удовлетворение оттого, что дискуссия вышла за пределы темы кофе, или прийти в уныние от ее нового направления? Ведь я знала, что критика в адрес моих родителей, в конечном счете, направлена на меня, а не на них. Затем, поскольку он проигнорировал мой выпад, я добавила: — На самом деле это невежливо — являться раньше времени. Почему бы нам не добавить немного разнообразия в нашу жизнь и в течение следующих четырех недель в качестве эксперимента не приходить на полчаса позже?

— Ты призываешь нас рисковать, Люси. Мы находимся на той стадии жизни, когда это больше неприемлемо. Мы — порождения наших привычек, которые создают нам комфорт и удобства. Как старые диваны.

Должно быть, я посмотрела на него скептически, поскольку он стал более откровенным.

— У дивана в гостиной в правом углу ослабла пружина. В центре на спинке липкое место от конфеты, которую раздавили когда-то давным-давно — думаю, это был лимонный шербет, есть также дыра, которая становится все больше и больше, потому что кто-то из детей использует ее как тайник, чтобы прятать там деньги.

Я не могла поверить, что он все это заметил.

— Даже при том, что это должно несколько раздражать, этого не происходит: привычные дефекты действуют успокоительно. Разве ты не заметила, что я больше ничего не говорю, когда ты в очередной раз теряешь кредитную карту?

Глаза смело смотрят вперед. Дыхание нормальное. Брови неподвижны. Все мышцы лица под контролем.

— Я просто подумала, ты стал понимать, что потеря кредитной карты не такая уж большая проблема, — пробормотала я, но его лицо было непроницаемо.

— Как только ты понимаешь, что не бессмертен, в заведенном порядке находишь успокоение, Люси. Вспомни, как ты была расстроена, когда муж Кэти ушел от нее. Молчишь? И потом, ты никогда не жаловалась на то, что приходишь рано. На самом деле, Люси, ты не любишь перемен. И тебе очень не понравится, если я вдруг начну опаздывать.

И по обыкновению, все закончилось тем, что я с ним согласилась. Потому что он, вероятно, прав.

Том проспал всю ночь в одном положении — на животе, разметавшись и обнимая подушку. Мне же на другой половине постели выпали обычные ночные испытания. Рядом со мной пристроился вездесущий Фред, и около половины второго я резко просыпаюсь от его плаксивого скрипа мне в самое ухо: «Хочу, чтобы ты обняла меня! Прямо сейчас!»

Через час весь в слезах пришел Джо и объявил, что ему страшно.

— Я стал какой-то маленький, я уменьшился, пока спал, — прохныкал он, стискивая мою руку с такой силой, что утром я обнаружила на ней следы от его крохотных пальчиков.

— Уверяю тебя, что ты все тот же, — убеждала я. — Посмотри на свою руку, она занимает в моей руке столько же места, как и вчера, когда мы шли в школу.

— Зато ноги стали короче и болят, — произнес он так обыденно, что я невольно усомнилась: а может быть, он прав?

— Это оттого, что ты растешь, — выдала я заготовку для объяснения любых таинственных ночных болей. — У папы и у меня тоже такое было.

— Откуда ты знаешь, что болит не оттого, что я уменьшаюсь? — настаивает Джо. — Бабушка же сейчас меньше, чем была. И я к утру стану таким маленьким, что ты меня и не заметишь, — почти шепчет он. — И тогда меня сможет съесть любая собака по дороге в школу.

Делать нечего. Я встаю с кровати и веду его вниз по лестнице к кухонной двери, где Том периодически отмечает, как растут наши дети.

— Посмотри, ты сейчас даже выше, чем в последний раз, когда мы тебя измеряли! — Я показала ему отметку.

Он сонно улыбнулся и обнял меня. Мы медленно пошли назад в постель, и я уговорила его заснуть, пока еще не заявила о себе моя частая гостья — предутренняя бессонница.

Пытаясь подсчитать, сколько же времени мне удается поспать, я сбилась и махнула рукой, остановившись на пяти с тремя четвертями. Застигнутая на границе между глубоким сном и полным бодрствованием, я ощущаю в животе провал, сосущее беспокойство, поселившееся во мне, но происхождение его мне не ясно. Я начинаю методично прокручивать в голове все последние события, накопившиеся к этому времени. Задержки месячных у меня нет. Я помню, где припарковала свой автомобиль. Я спрятала свои сигареты. Вчерашний спектакль с панталонамми? Но я уже сумела засунуть воспоминания о нем в самые глубокие тайники подсознания. Некоторые события столь ужасны, что копаться в них себе дороже.

И тут я вспомнила. Этим утром надо сдать творческую работу Сэма «Шесть великих художников мира». Три части уже сделаны, осталось сделать еще три. Одним движением я вскакиваю с кровати, ошарашив размягченные мускулы внезапным рывком.

Скверно, но поправимо. Стараясь делать все бесшумно, я несусь в свободную спальню и натягиваю халат, висящий с обратной стороны двери. Тот самый халат, что и надела, когда в первый раз встретилась с Томом. Халат напоминает ковер с грубым ворсом — длинный, лохматый, его невозможно почистить, подарок моему будущему мужу от его матери, когда Том был подростком. Его появление, следовательно, датируется даже более ранним числом, чем мое появление на сцене, он же теперь выполняет свои функции лишь в кризисные моменты жизни. Мысли о прежнем Томе, каким он был до встречи со мной, обычно заставляли меня ревновать его ко всему, чего мы не делали вместе. Но сейчас я пытаюсь извлечь из всего этого наслаждение. В браке есть ситуации, когда неизвестное гораздо интереснее, чем известное. Например, я пытаюсь склонить его повторить со мной сексуальные подвиги, которые он совершал с женщинами — моими предшественницами; но он слишком благороден, чтобы потворствовать моим неодолимым желаниям.

В ворс халата въелись пятна, внизу с одной стороны есть даже какие-то заплатки и проплешины — все это, как мне представляется, следы тайных юношеских увлечений Тома. Такой отчет о его подростковых годах гораздо информативнее, чем множество слайдов и невразумительных фотографий, сделанных его матерью.

Это привет из эры печатной графики Лоры Эшли и отчетов о «Статус-кво». Я нащупываю что-то в кармане и, наполовину уверенная, что увижу сейчас какую-нибудь затертую страницу с фотографией пышногрудой модели из журнала «Плейбой» 1978 года, извлекаю на свет листок с печатным текстом. Ошибиться сильнее было невозможно! Страница из старого издания госпожи Битон[10]! Я пробегаю глазами пару предложений: «Нет более сильного источника семейных неурядиц, чем дурно приготовленные обеды и неопрятность домохозяйки. Мужчин теперь великолепно обслуживают где бы то ни было — в клубах, хороших закусочных и столовых, — поэтому чтобы конкурировать с их соблазнами, хозяйка должна отлично знать теорию и практику кулинарии, а также быть сведущей во всех других областях искусства создания и поддержания уютного дома».

Миссис Битон должна за многое держать ответ, думаю я про себя, уныло засовывая клочок бумаги глубоко в карман халата. Как он сюда попал? Я пытаюсь вспомнить, когда халат был востребован в последний раз. Обычно в этой комнате останавливалась моя свекровь, когда приезжала к нам. Я делаю для себя заметку поразмышлять над этой находкой позже. Неужели Петра пыталась послать мне, таким образом, предостережение? Впрочем, в данный момент у меня есть другие, более первостепенные вопросы. Спустя несколько минут я уже забываю о существовании этого.

За порогом спальни я натыкаюсь на Фреда. Он бредет по проходу, отчаянно спотыкаясь, и трет глаза. На данном этапе его можно было бы уговорить снова лечь в постель. Однако он чувствует степень моего волнения, замечает, что я закутана в какую-то незнакомую хламиду, и протестует, заявляя, что тоже хочет со мной вниз. Внизу в кухне я оцениваю ситуацию, пока ищу кисти и краски, резко открывая и закрывая шкафы и еле слышно бормоча себе под нос: «Дега — сделано. Гойя — готово. Констебль — тоже». Фред возбужденно повторяет за мной каждую фразу, смекая, какую выгоду сулит ему это неожиданное изменение в его утреннем распорядке. Я водружаю его на стул за чертежный стол Тома и вручаю ему ножницы, коробку с красками и другие запрещенные сокровища. «Хоть бы что-нибудь сработало! Хоть бы что-нибудь сработало!» — повторяю я про себя как заклинание. Ведь даже в семьях, где телевидение разрешено только по выходным, матери иной раз прибегают к недозволенным приемам, чтобы выкроить несколько дополнительных минут, от которых зависит то, сложится или не сложится текущий день, да что там день — весь остаток их жизни, ибо детали, иногда совсем незначительные, казалось бы, имеют огромный резонанс. Эффект бабочки!

Должно быть, я произвожу шума больше, чем думаю, поскольку в разгар этого прилива активной деятельности на кухне появляется Том.

— Я должна сделать Ван Гога, Джексона Поллока и Матисса, — объясняю я, шурша папиросной бумагой у него перед носом, — и все к восьми часам.

— Что ты делаешь, Люси? Идите спать, оба. Вам приснился кошмарный сон об абстрактной живописи, — говорит он. И замечает в руках у Фреда ножницы. — Зачем ты его разбудила?

— Я? Разбудила? Да мне гораздо проще сделать все самой. Но пусть он вырежет кусочки папиросной бумаги для коллажа в стиле Матисса!

— Звучит на первый взгляд логично. Но с моей точки зрения, это нельзя считать разумным объяснением происходящему.

— У Сэма творческая работа. Ее надо сдать сегодня. Он сделал половину, но, к счастью, я вспомнила про остальное. И если Сэм не закончит работу, держать ответ придется мне.

— Но ведь не Сэм все делает, а ты вместо него!

— Так быстрее. И меньше беспорядка. Если оставить все ему, он никогда не закончит. Но главное другое: если он не сдаст вовремя работу, это будет упреком мне как матери.

— Люси, это нелепо! Да кто осудит тебя?

Я положила краски и глубоко вздохнула.

— Вот как раз здесь ты заблуждаешься. Если Сэму что-то не удается, это отражается на мне. Просто такова природа материнства в этом новом тысячелетии, — отмечаю я, размахивая в воздухе кисточкой, дабы проиллюстрировать свою точку зрения.

— Опусти кисть, Люси. Посмотри, что ты сделала с моей пижамой, — говорит Том.

Пижама покрыта мелкими пятнышками красной краски. Фред прикрывает ладошкой рот и хихикает, как это делают дети, когда чувствуют, что родители теряют над собой контроль.

— Многие родители, по большей части матери, но также некоторые отцы, придут сегодня с проектами своих детей «Художники мира», сделанными уже в виде презентации на компакт-дисках.

— Но это не творческая работа родителей, — говорит он, захваченный врасплох. — Так или иначе, ты никогда не смогла бы сделать это. Фактически не мог бы и я.

— Вот именно. Поэтому самое малое, что я могу сделать, — это закончить начатое.

— Вероятнее всего, мы столкнемся с тем, что он вот-вот отрежет себе ухо! — Том указывает на Фреда, упоенно щелкающего ножницами.

Том оглядывает кухню и хмурится: повсюду пятна краски — на поверхности стола, на стене.

— Как ты умудрилась развести такую грязь?

— Это Джексон Поллок[11], — объясняю я. — И выглядит это совсем неплохо. — Я показываю ему работу, законченную только что. — Могло быть и хуже, если бы Сэм выбрал Дэмиэна Хёрста[12].

— Разделка карпа вызвала бы меньше грязи, чем это. Люси, если бы ты записывала подобные детали, все было бы гораздо проще.

— А ты можешь вообразить, о скольких мелочах мне приходится помнить в течение дня? Ты обращаешь внимание лишь на то, о чем я забыла!

— Мы не на осадном положении, когда невозможно что-либо планировать.

— Ты — нет. А я — да! Я живу как в осаде, — говорю я, ничуть не лукавя.

— Но ты каждый день делаешь одно и то же. Знаю, это скучновато, но разве нельзя каждое утро просто повторять некую формулу?

— Ты не можешь себе представить, сколько всего мне нужно переделать за один-единственный день, только чтобы держаться на плаву. Причем заранее известно, что всего успеть я не могу, и что в любой момент все может развалиться, как карточный домик.

— Каким образом? — осторожно осведомляется он.

— Драки вспыхивают как пожар. Что-то разливается, что-то ломается, теряется, вечно что-то случается, к чему никогда нельзя быть готовым. А эти необъяснимые болезни?! Происходят события, которые отбрасывают тебя на месяцы назад. Например, ветряная оспа. Помнишь? Я несколько недель не могла выйти из дома. И все же какая-то часть меня страстно желает этого неожиданного, потому что, в конце концов, это хоть как-то вырывает меня из рутины и придает азарта в мою жизнь.

Том ошеломленно взирает на меня.

— Ты хочешь сказать, что элемент скрытого хаоса для тебя привлекателен? — спрашивает он, силясь понять, о чем я говорю. — Тогда все абсолютно безнадежно.

Он пристально смотрит на меня этим своим странным взглядом — искоса, слегка приоткрыв рот, словно пытается сдержать слова. Это совсем не естественно для мужчины, который любит оставлять за собой последнее слово.

Входит Сэм, Он уже полностью одет в школьную форму и держит в руке крикетный мяч, который периодически подбрасывает в воздух и ловит. Его карманы набиты футбольными карточками. Я делаю для него тост — с джемом, без масла — и, по меньшей мере, пять раз прошу его прекратить бросать мяч во время еды. Потом спрашиваю себя, а может быть, это и не плохо — поощрять мальчика к выполнению сразу нескольких задач. Например, он вырастет и будет уметь с легкостью готовить брокколи, менять подгузники и разговаривать о работе — и все это одновременно. А пока что после нескольких кусков тоста он любезно соглашается написать короткий текст, сопровождающий каждое произведение искусства. Я беру один и читаю: «Винсент был очень азартным человеком. Если бы он занимался крикетом, то, вероятно, не отрезал бы себе ухо. Матисс, несомненно, был любителем крикета».

Я решаю ехать в школу на машине, чтобы досушить рисунки на отопителе в салоне и испытать хоть немного комфорта в удобном водительском кресле — после утреннего напряжения.

— Можно ли рассматривать завершение задания как маленький шаг для одного человека, но гигантский прыжок для человечества, мама? — интересуется с заднего сиденья Сэм.

— Сэм говорит про майора Тома? — спрашивает Джо.

— Что-то вроде этого, — отвечаю я сразу на оба вопроса.

— Почему ты все время говоришь «что-то вроде этого»? Разве нельзя сказать, правильно это или нет? — добивается ответа на свой вопрос Сэм.

— Жизнь чаше всего серая, — вздыхаю я. — Белых и черных полос в ней немного.

— Если только ты не зебра, — говорит Джо. И замолкает. Но я знаю, он хочет сказать что-то еще. — Может быть, майор Том добрался до Луны, и там было так красиво, что он там остался.

Я замечаю, что улицы сегодня какие-то очень уж пустынные. Запечатанной в автомобиле с включенным обогревателем и вентилятором, дующим во всю мощь, легко почувствовать себя отрезанной от всего мира. Остановившись на следующем перекрестке, я вижу толпу родителей с чадами — лица у всех неестественно радостные, этакая масса коллективного дружелюбия. Внезапно я с ужасом вспоминаю, что сегодня День поддержки безопасности пешеходного и велосипедного движения. А я совсем об этом забыла. Придется вспомнить про детское ожирение, глобальное потепление и перегруженные дороги. Я уменьшаю мощность обогрева и объясняю детям ситуацию:

— Разъезжая на автомобиле, мы выбрасываем в атмосферу вредные химические соединения. Сегодня множество детей в Лондоне идут в школу пешком, чтобы показать, что они к этому неравнодушны. Я забыла об этом. Мы опаздываем, поэтому едем на машине. Но если вы заберетесь в багажник и полежите там до тех пор, пока я не разрешу вам выходить, мы, возможно, сможем выйти из положения.

Я натягиваю детскую шапочку «Человек-паук» — это шапочка Джо — и съезжаю ниже уровня приборной панели, чтобы проехать двести метров до школы. Мы терпеливо ждем разрыва в потоке шагающих по тротуару родителей.

На глаза мне попадается Буквоедка. В тяжелых туристических ботинках и с рюкзаком за плечами, она широким шагом идет по дороге. Их дом в нескольких милях отсюда. Вряд ли она пришла сюда пешком, но, судя по ее целеустремленному виду, это именно так. Как раз в тот момент, когда она поравнялась с нашей машиной, Фред встает и начинает стучать в стекло. «Помогите, помогите!» — кричит он.

Я пытаюсь оторвать его от окна, но он протестующе царапает стекло своей маленькой ручкой. К стеклу прижимается нос, один из тех вздернутых, немного высокомерных носов, на котором никогда не бывает веснушек, поскольку он всегда защищен от солнца широкополой шляпой и защитным кремом «Фактор 40». Затем пара широко распахнутых немигающих глаз пытается сфокусироваться на маленьком личике внутри салона. В целом выражение лица «за бортом» омерзительное, и Фред начинает орать еще громче.

— Кто-то запер ребенка одного в автомобиле! — кричит на всю улицу Буквоедка. Несомненно, она из тех, кто в экстренных случаях добровольно берет на себя бремя ответственности. — Нужно сообщить в школу! Вы тут не подежурите? — обращается она к кому-то.

Я слышу, как затихает буханье ее ботинок, и закрываю глаза, упражняясь в технике глубокого дыхания. Надеюсь, стекла в автомобиле достаточно запотевшие. Через некоторое время я слышу еще один голос со стороны проезжей части:

— Вы посмотрите, сколько мусора на переднем сиденье! Яблочные огрызки, шоколад, пластиковые тарелки — невероятно! А что это за жуткие рисунки? — О, Само Совершенство…

— А это не автомобиль Люси? — слышу я голос Прирученного Неотразимца — при иных обстоятельствах он был бы таким желанным! Но не сейчас.

С группой поддержки во главе с директрисой возвращается Буквоедка.

— Миссис Суини, вы там?

С торжественным видом я покидаю авто.

— Мы воссоздавали инсталляцию в духе Трейси Эмин[13] для проекта «Художники мира». Ее название — «Неприбранный автомобиль». — Я говорю взволнованно.

Директриса радостно всплескивает руками:

— Как изобретательно! Мы должны сделать несколько фотографий. Хорошо придумано, миссис Суини. Очень образно! Очень умно!

Она берет за руки двоих старших и ведет их к школе. Сэм бегом возвращается.

— Мама, напомни, пожалуйста, чего я не должен говорить, — шепчет он.

— Не говори, что три из шести рисунков сделала я. И что наша машина всегда так выглядит. Я не прошу тебя лгать, а только экономно обходиться с правдой.

— Это и есть серая ситуация?

— Да.

Стоя на тротуаре и вцепившись Фреду в капюшон куртки, я на краткий миг закрываю глаза. Маленькая передышка. Еще нет и девяти. Когда через мгновение я открываю глаза, Фред со спущенными до щиколотки штанами писает на колесо.

— Мое колесо! — гордо говорит он, но я хватаю его в охапку и затаскиваю назад, в «пежо».

Повернув голову, я вижу, что позади нашего автомобиля на своем велосипеде пристроился Прирученный Неотразимец. Его ноги вывернуты в коленях, на сломанной руке висит шлем. На нем джинсы, он в меру взъерошен и растрепан, его белая футболка вылезает из-под несколько тесноватого ему зеленого пиджака прямого покроя. Вряд ли ему есть дело до производимого впечатления, однако я думаю, что ему все же не безразлично, как он выглядит: обычно, сняв шлем, он тщательно приглаживает волосы, прежде чем предстать перед родительницами.

Там, где разошлись полы пиджака, я вижу наметившееся брюшко, футболка над животом слегка морщинится.

— Это из гардероба моей жены, — сообщает он, оправдываясь, когда ему становится ясно, что я его изучаю, и проводит рукой по пиджаку, как будто приглаживая его по фигуре. Несмотря на это и, несмотря на его северо-лондонскую одержимость красно-белой фасолью борлотти и ездой на велосипеде с фанатизмом, граничащим с религиозным, есть в нем что-то безнадежно непрезентабельное и прямо-таки неприличное. — Хорошо вам думать на своих-то двоих, — произносит он, перекидывая правую ногу через раму и слезая с велосипеда.

Я не могу определить, комплимент это или вызов, но уверена, мне надо немедленно возвращаться домой, ибо это мелкое замечание будет резонировать во мне гораздо дольше, чем следовало бы, с бесконечными повторами, до тех пор, пока не приобретет значение, которого он вовсе не имел в виду. И вдруг я понимаю, что моя свекровь не совсем права. Воображение, взращенное на любви к мужу, гораздо бледнее воображения, возделывающего безбрежное поле не встречающих взаимности фантазий. Пытаясь скорее закончить, а не начать беседу, я, наконец, реагирую:

— Годы практики, Роберт! — как мне кажется, сухо и лаконично.

Стоит утро одного из тех дней ранней осени, когда уже достаточно холодно, так что при дыхании виден пар. Когда я произношу свою реплику, два туманных облачка у самых губ смешиваются в одно. На мне никакой косметики, и я чувствую, как разрумянились мои щеки.

— Извините, я вчера торопился, — говорит мой визави. — У меня, знаете ли, производственный кризис. Не могу нащупать подходящую структуру книги, а американцы хотят выпустить ее до кинофестиваля «Сандэнс» в следующем году.

Могло бы показаться, что он хвастается, но нет — он явно пытается завязать разговор.

— Я сейчас пишу о сапата-вестернах[14], — продолжает он. — О тех, что рассказывают о времени мексиканской революции, например, «За пригоршню динамита», но хотя они и были навеяны мексиканской историей, ничто больше, пожалуй, их с Латинской Америкой не связывает…

Я понимающе киваю.

Однако использую эту его необычную разговорчивость, чтобы беспрепятственно есть глазами его правую руку, высунувшуюся вдруг из рукава жениного пиджака, — он энергично жестикулирует, стараясь ярче донести до меня смысл того, что говорит.

На мой взгляд, нет другой части мужского тела, которая столь верно характеризовала бы ее обладателя. Я бы даже рискнула пойти еще дальше, утверждая: взглянув на руку мужчины, можно почти безошибочно сказать, каков, он сам. Можно представить тело, угадать характер, сделать вывод о том, сколько времени он проводит в тренажерном зале и давно ли был за границей. Рука Прирученного Неотразимца почти безукоризненная — среднего размера, сильная, не короткая, с нормальным количеством волос, что выглядит мужественно; но достаточно бледная и худая — это в значительной степени гарантирует отсутствие волос на спине. Я улыбаюсь.

— О чем вы думаете? — спрашивает он.

— Все это очень многое объясняет, — говорю я загадочно. — Мне нравится Серджио Леоне[15].

— Замечательно, — отвечает он, одергивая рукав, — но я спрашивал о другом. Я сменил бы тему раньше, если бы мог заметить, что ваши глаза поскучнели. Впрочем, не важно. Так бывает всегда, пока я не начинаю говорить о Бенисио дель Торо, к этому женщины обычно проявляют интерес. А спросил я, не собираетесь ли вы выставить свою кандидатуру на школьных выборах в качестве представителя от нашего класса и войти в состав родительского комитета школы? Сам я не могу заниматься всем этим, времени ни на что не хватает, но я могу помочь вам, внести, так сказать, свою лепту. — Он на минуту замолкает. — Вы удивлены?

Даже если бы он попросил меня лизнуть ему руку, я не могла бы быть более изумленной.

— Хорошо, я подумаю. Мой младший уже начал холить в детский сад, и было бы самое время решиться на что-то подобное. Но мне не хотелось бы выглядеть слишком назойливой. — Звучит так правдоподобно, что я сама почти в это верю.

— Я буду голосовать за вас, — говорит он доброжелательно. — Изобэль тоже. Она сказала, что это будет по-настоящему интересно, если вы победите.

— О, она так сказала? — Хотела бы я знать, какие мотивы у Привлекательной Мамочки номер один.

— Я рассказал своей жене о вчерашнем происшествии… ну, э-э… об эпизоде с нижним бельем. Она считает, что это было очень смешно. Изобретательно. И я с ней согласен!

Интересно, в каком контексте они все это обсуждали? И какие определения он использовал? Рассказал ли он ей, что мы сидели так близко, что я чувствовала жар от его бедра? После того как он приготовил обед или когда они были в постели? Кстати, в чем она — в постели?

— И пижама! — слышу я. — Про пижаму я ей тоже рассказал.

Я знаю, что должна чувствовать удовлетворение от того, что он поделился всем с женой. Обещает зарождение дружбы. Я мгновенно представляю себе уютные совместные обеды вчетвером, семейные пикники на вересковой пустоши Хэмпстеда, даже совместный отдых за границей. Но я не желаю, чтобы в мои фантазии вторгались посторонние! Тем и хороша фантазия, что далека от реальности.


Вечером, лежа на одном краю софы, я наблюдаю, как Том на другом читает номер «Архитектс джорнал», вышедший на прошлой неделе. После почти годовой проволочки строительные работы по возведению его библиотеки в Милане наконец-то начались, и настроение у него теперь бодрое. Наши ступни соприкасаются. Перевалило за полночь. Дети в постели, а вместо ужина мы уничтожаем бутылку вина.

Через пару недель муж едет в Милан. Сообщает он мне об этом, как бы оправдываясь, стараясь продемонстрировать понимание того, какое тяжкое бремя падает на меня. Однако я знаю, что он в радостном возбуждении: сегодня он не инспектировал холодильник в поисках просроченных продуктов питания. Не было и никаких судебно-бухгалтерских экспертиз банковского счета, поисков штрафных квитанций за неправильную парковку или свидетельств других моих преступлений. Никаких вопросов по поводу новых царапин на боку автомобиля.

— Я установлю будильник так, чтобы утром ты не опаздывала. И оставлю сто фунтов наличными в ящике комода на тот случай, если ты потеряешь свою кредитную карту. Когда вернусь, буду вместо тебя сидеть с детьми. Носки себе куплю в аэропорту.

Чем меньше я говорю, тем более абсурдными становятся его предложения, однако я храню молчание.

— И мы никогда больше не поедем в кемпинг. В следующий раз мы арендуем дом. У нас никогда больше не будет такого ужасного отдыха. И возможно, мы даже будем в состоянии позволить себе оплачивать уборщицу дважды в неделю.

В ответ на это я даю всевозможные опрометчивые обещания:

— Я не буду врать по мелочам. Школьные формы буду готовить накануне вечером. Буду заглядывать в холодильник, прежде чем идти за покупками.

Тут звонит телефон, и начинаются деловые переговоры. Ответив на пятый звонок, Том в качестве компенсации открывает для меня еще одну бутылку вина.

— Это тебя, — говорит он на шестой звонок. — Какой-то родитель из школы. — Держа руку с телефоном на отлете, он удивленно приподнимает одну бровь.

— Скажи, что я занята! — шепчу я, но Том уже сует трубку мне в руки.

— Надеюсь, я не сильно помешал? — Прирученный Неотразимец. — Вы ужинаете?

Я хлопаю себя по щекам в отчаянной попытке протрезветь:

— Нет, нет, мы как раз закончили. — Язык у меня заплетается. — Немного тушеных овощей. Муж проглотил все в один момент — так вкусно.

Том смотрит на меня в изумлении.

— Ты опять врешь? Скажи ему, что ты указала неправильный месяц в банковском приказе о выплате денег и что в холодильнике у нас только репчатый лук и банка джема, — бормочет он ошеломленно и, шатаясь, начинает приближаться ко мне. В его глазах вожделение. — Мне нравится, когда ты пытаешься притворяться, это тебе очень плохо удается!

«Не сейчас, не сейчас!» Меня разрывает дилемма: окончить ли сексуальное воздержание, длившееся два месяца, или рискнуть отпугнуть Прирученного Неотразимца в самом начале нашей дружбы? Я пытаюсь оттолкнуть Тома ногой.

— Дело в том, — продолжает мой ничего не подозревающий собеседник, — что я предложил вашу кандидатуру в родительский комитет. — Все мои мысли о сексе мгновенно угасают. — Однако у вас уже есть соперница, и oнa обзванивает других родителей, чтобы настроить их против вас. Своего рода подрывная кампания. — Я силюсь переварить информацию. — Она говорит, что у вас нет опыта ведения дел, и что ваши необычные домашние привычки свидетельствуют не в вашу пользу.

— Это наша привлекательная мамочка, да? Я знала, что она не заслуживает доверия, — говорю я безнадежно заплетающимся языком. — Что ей известно о моих домашних привычках?

Том снимает футболку и показывает глазами на софу.

— Послушайте, мы сможем поговорить об этом в другой раз, — бормочет Прирученный Неотразимей, явно сбитый с толку моей манерой речи. — Но это не Изобэль. Это та, чьи дети изучают мандаринское наречие китайского языка.

Я слышу собственный голос, переходящий в крик.

— Буквоедка! Вот кто это! Перемирие кончено! — ору я в трубку.

— Послушайте, не убивайте вестника, — с тревогой в голосе ответствует моя погибель. — Я звоню, чтобы предложить свою кандидатуру в качестве рекламного менеджера кампании в поддержку вас.

Телефон замолчал, и я готова пересмотреть свой выбор между двумя мужчинами. Но не тут-то было. Раздается звонок в дверь. Посыльный, доставляющий интернет-заказы, выглядит слегка озабоченным.

— Где нам разместить ваш заказ? — спрашивает он Тома. — Разве это не итальянский ресторан? — Он вносит три больших мешка на кухню.

Том открывает один и присвистывает:

— Уму непостижимо… Ты не объяснишь, в чем дело?

— Я думала, что заказываю в штуках, а не в килограммах.

— Но заказывать тридцать красных луковиц?! Все, я иду спать!

Глава 5

Маленькая ложь рождает большое недоверие

Приближается зима, это я знаю точно, ибо изнурительная война из-за отопления уже началась. Я приоткрываю терморегулятор, когда Том уходит из дома, а затем не всегда вспоминаю, что надо вернуть его в прежнее положение до того, как он вернется. Но даже в удачные дни он обнаруживает мои уловки, положив руку на радиатор в коридоре у входной двери.

— У нас есть договоренность. И температура радиатора прямо пропорциональна степени обмана, — заявляет он однажды в пятницу вечером на исходе октября. Внизу в кухне Эмма открыла вторую бутылку вина и неохотно грызет картофельные чипсы «Литтл Беар» ввиду отсутствия чего-либо более подходящего. Дети наверху спят в своих кроватках.

— Знаю, мы договорились — в ноябре, но погода не зависит от нашего желания. Зима в этом году ожидается самой холодной из когда-либо зарегистрированных, холоднее даже, чем страшный мороз 1963-го, и я думаю, мы должны будем приостановить военные действия до весны, — обращаюсь я к нему на том языке, который, мне кажется, он понимает.

Стук в дверь. Том идет открывать. Я же быстро поворачиваю регулятор, всего на пару делений. Муж оборачивается. Я стою неподвижно, рука в воздухе чуть правее крана. Мы играем в «Замри…» Взрослый вариант игры…

— Хорошо, Люси, ты отвечаешь за отопление до весны, — неохотно соглашается он.

Думаю, он с облегчением воспринял известие, что с него сняли ответственность, хотя никогда не признался бы в этом.

В каждом браке есть свои секреты. Есть случаи серьезного обмана. Но есть и более мелкие прегрешения — безобидные хитрости. Несмотря на то, что Том женат почти десять лет, ему пока неизвестно следующее: я имею пять задолженностей по кредитам; автомобиль был украден вскоре после того, как я потеряла запасной ключ; я изменила ему на втором году наших отношений. Последнее можно квалифицировать и как серьезный обман, если не принимать во внимание то, что у него тоже было аналогичное происшествие.

Он открывает дверь и искренне радуется, увидев стоящую на пороге Кэти.

— Какой приятный сюрприз! — произносит он с чувством, будто ее появление здесь и впрямь неожиданно.

В то время как некоторые мужчины недолюбливают приятельниц своих жен, Том всегда находит моих подруг приятными, в результате они отвечают ему взаимностью. Кэти чмокает его и мчится через узкий коридор вниз, по пути обнимая меня. Она постоянно в движении. Такие люди всегда занимают очень много места, даже если сами маленького роста. Некая центробежная сила, увлекающая за собой всех. Кэти пришла с вещами: сумками, пакетами и портативным компьютером. Тома тоже увлекает этот поток, и он почти скатывается вниз по ступеням.

— Боже, как здесь жарко! — восклицает Кэти, обращаясь ко мне.

Пока я спускалась, она уже включила компьютер, выдернув из розетки шнур телефона. Пальто она еще не сняла.

— У тебя приступ трудоголизма? — улыбается Том.

— Нет, нет, нет, — возбужденно говорит Кэти. — Мне нужно показать вам фото моего следующего кандидата, я познакомилась с ним по Интернету.

Эмма со скучающим видом возлежит на софе.

— Не могла бы ты принести его сюда, Кэти, чтобы я не вставала?

— Конечно, — отвечает она. — В этом и состоит прелесть Интернета — мужчины не теряют комфорта и уединенности на своем любимом диване.

— Я действительно не могу понять, зачем тебе нужно искать мужчин по Интернету. Неужели ты не можешь познакомиться обычным способом? — спрашивает Том, открывая холодильник.

— Мужчины, с которыми знакомишься обычным способом, фатально испорчены, — говорит она.

— Ладно, есть несколько одиноких мужчин у меня на работе. Они кажутся вполне нормальными.

— Почему же тогда ты не представишь меня им? — требовательно реагирует Кэти. — У меня как раз одно за другим свидания.

Множество крошечных физиономий размером с почтовую марку появляются на экране. Она указывает на одну из них:

— Что выдумаете? Это было нелегкое решение. Слишком большой выбор!

— Трудно сказать. Я думаю, все основные детали лица ни месте, что для начала уже неплохо, — отвечаю я, косясь на экран.

Она начинает увеличивать изображение до тех пор, пока, кадр за кадром, лицо не обретает отчетливую форму, и мы констатируем правильной формы, может быть, несколько великоватый нос, короткие, на вид колючие каштановые волосы и смелые карие глаза.

Когда лицо увеличивается почти до натуральной величины, мы сидим рядом и молча разглядываем незнакомца. Немного морщинок на лбу и вокруг глаз.

— Абсолютно твой тип, — говорит Эмма.

— Ну, он определенно большой ходок, — заключаю я после долгого молчания.

— С чего ты это взяла?! — восклицает Том из глубины холодильника.

— Просто есть что-то такое в этих морщинках на лбу… Они не от того, что он слишком много смеется или чем-то сильно озабочен, такие появляются тогда, когда ты слишком часто пробуждаешься по утрам и не можешь вспомнить, где ты и с кем.

Том фыркает и продолжает свое турне по холодильнику.

— На самом деле Люси в большинстве случаев бывает права по поводу таких деталей, Том, — говорит Кэти. — Она оказалась права насчет моего мужа еще задолго до того, как появились признаки его вины. Так или иначе, разве он не великолепен? Он юрист, тридцать семь лет, живет в Эрлс-Корт, что может быть лучше? Единственный камень преткновения — это то, что он надеется, будто я буду носить короткую стрижку «под мальчика».

— Это разочаровывает, — говорю я. — Но по нему этого не скажешь.

— А как должен выглядеть мужчина, которому нравятся женщины со стрижкой «под мальчика»? — В голосе Тома неподдельное любопытство.

— Если в плоскости моды — он никогда не покидал восьмидесятые. Скорее всего, он носит брюки основных цветов и броуги[16] даже в выходной день на побережье, — рассуждает Эмма. — Зимой он напяливает теплые норвежские свитера диких расцветок. У него ответственная работа с надежной зарплатой, и по выходным он не прочь сыграть партию в гольф. И он никогда не делал себе «дорожку» из кокса. Читает «Телеграф». И не любит говорить непристойности в постели, по крайней мере, женщинам.

— Однако это очень сильное обобщение, — замечает Том.

— Вовсе нет, это азбучная истина, — возражает Эмма. — А не хочет ли он снабдить тебя в качестве обязательного аксессуара лабрадором?

Том идет к ней и разглядывает фото.

— Скорее, бешеным псом, — усмехается он загадочно. — Напиши-ка ему и спроси, не знает ли он человека по имени мистер Орандж! Еще один камень преткновения — это вовсе не его внешность. Никакой это не юрист из западного Лондона. Это актер Тим Рот[17], и живет он в Лос-Анджелесе. Человек, который хочет с тобой встретиться, — мошенник.

Кэти молчит, снова смотрит на фото и говорит:

— У меня свидание с кинозвездой. Я готова переехать в Голливуд, если все сработает.

— А как насчет школы? — задаю я вопрос.

— Мы будем жить в Пало-Альто[18], я брошу работу и окунусь в изучение того, как вести домашнее хозяйство.

— Но это же кошмар! — не могу я сдержаться. — Особенно если вы решите завести еще одного ребенка.

— Думаю, следует немного вернуться назад, — останавливает нас Том. — Для начала — Тим Рот женат.

— Не позволяйте остановить себя, — вещает Эмма с софы. — Эти мужчины в возрасте сорока с небольшим — как дикие животные, когда сдирают с себя чадру брака. Они хотят наверстать упущенное за десять лет меньше чем за одну неделю.

Том заинтересованно взирает на мою подругу.

— А как насчет этого? — хлопает он по своему животу. Звук получается глухой.

— Есть то, что это компенсирует, — убежденно откликается Эмма с видом знатока. — Как правило, в этом возрасте вы на пике своей карьеры, а деньги и власть — очень мощные афродизиаки. Кроме того, эмоционально вы более понятны, чем двадцатилетние мужчины. И вдобавок, едва вы открываете заново свой старый сексуальный механизм, лишний вес просто слетает.

— В таком случае на всех эти смазливеньких молодых одиноких женщин в моем офисе я буду смотреть совсем в другом свете! — хмыкает Том.

— Какие такие смазливенькие молодые одинокие женщины? — вскидываюсь я.

— Ты их знаешь, — отмахивается он. — Но они тебе не соперницы по соблазнительности, непредсказуемости и всестороннему обаянию. — Он подходит и обнимает меня за талию. — И в особенности по части округлостей.

— Если он дает в Интернет объявление, то тем самым предлагает себя… — вслух размышляет Кэти.

— Но Тиму Роту нет необходимости искать знакомства через Интернет! Женщины и так на него вешаются! — Том теряет терпение — хотя я, пожалуй, единственная из всех, кто улавливает еле заметное изменение его тона.

— Но это все равно, что сказать, будто Хью Грант не должен был платить за оральный секс на бульваре Сан-сет, — упорствует Кэти.

— Послушай, возможно, этот тип действительно юрист с западной окраины Лондона, но только выглядит он не так. В лучшем случае ты назначишь свидание обманщику футов пяти ростом, — ухмыляется Том. — В худшем… ну, в общем, ты непременно должна взять кого-нибудь на всякий пожарный случай, это может оказаться небезопасным. Если хочешь, я могу составить тебе компанию.

Кэти пожимает плечами:

— Возвращайся к своей чертежной доске! — Ее тон не оставляет сомнений. Тема закрыта. Тим Рот уменьшается с каждым нажатием клавиши, пока не становится одним из множества лиц.

— А вот еще один! — Я указываю на другую «почтовую марку» в левом верхнем углу. — Щелкни-ка!

Кэти увеличивает изображение, и с большой долей уверенности можно сказать, что это еще один проныра, выдающий себя за Тима Рота, и хотя здесь использована более поздняя фотография, даже я узнаю его в роли гангстера из фильма «Криминальное чтиво». На этот раз он представился инженером-строителем, обосновавшимся на севере Англии. Потом Эмма находит Дэвида Кэмерона[19].

— Как можно быть таким глупцом и думать, что женщины не узнают в нем лидера партии тори? — негодует Том. — Кроме того, не могу взять в толк, почему женщины находят его привлекательным!

Молчание.

— Что, и вам всем нравится Дэвид Кэмерон? — скептически наступает Том. — Тогда я совершенно не понимаю женщин! Думаю, тебе следует потребовать возмещения расходов, Кэти. Или несколько бесплатных знакомств. Или, по крайней мере, пару знакомств по сниженным ценам, если это возможно. Не верится, чтобы какой-то мужчина отправился в такую даль ради знакомства. Что у них за проблемы?

— Все очень просто. Моему последнему знакомому удалось таким образом переспать с пятью разными женщинами, — объясняет Кэти. — Что ты думаешь, Люси?

— Думаю, тебе следует сначала изучить мужчин в офисе Тома. И по возможности избегать женатых. Но им бывает трудно сказать о своем семейном положении, а нам — устоять, даже если они и скажут.

— Тогда идем со мной, Люси, и я воспользуюсь твоим радаром, чтобы отделить зерна от плевел, — говорит она.

— Я задолжал ей пару вечеров бэбиситтинга, так что и в самом деле бери ее с собой! — соглашается Том.

— Разве он не прелесть? — восклицают хором мои родруги. — Какой у тебя замечательный муж!

Я умалчиваю о том факте, что мужчины редко возмещают долги по присмотру за детьми и что большую часть обозримого будущего мой супруг будет раскатывать в Италию и обратно с миланским проектом на буксире. Том падок на лесть. Фактически, думаю я, он соответствует их ожиданиям. В этой домашней игре по набиранию очков нет уровней сложности. Женщины всегда начинают у подножия, чтобы затем забраться выше и в дальнейшем упасть. Мужчина, меняющий подгузник, быстро вырывается вперед, в то время как женщина, решающая ту же самую головоломку за вдвое меньшее время и использующая всего три экономичных движения и четверть всех использованных мужчиной салфеток для вытирания, всего лишь демонстрирует прогресс. А как вам феномен прославления мужчин, готовящих угощение для приватных обедов, когда гости соперничают друг с другом, изыскивая эпитеты, которые отражали бы степень гостеприимства и изобретательности повара? А тот всего лишь одолел пару рецептов из «Ривер-кафе»[20] десять лет назад и бесстыдно пускает их в оборот, когда есть шанс сорвать аплодисменты, в то время как регулярное приготовление еды для детей считает ниже своего достоинства. Записывают ли матери в свой актив скромные спагетти болоньезе, еще более обыденный печеный картофель[21]— нечто само собой разумеющееся, они ежедневно подают к столу дважды вдень? Из холодильника на стол эти блюда сами собой не шлепаются. И бесконечность этого процесса неотвратима, как работа муравьев-листорезов, приносящих кусочки к своему гнезду, изо дня в день исполняющих генетически предписанную им программу без какой-либо суеты и помпы.

Я смотрю на Тома, перебрасывающегося репликами с моими подругами, и стараюсь увидеть его их глазами: уверенный в себе, непринужденно держащийся мужчина, принимающий участие в обсуждении интимной жизни дам и ненавязчиво, без какого-либо диктата, высказывающий свою точку зрения. Мужчина, который любит ходить с друзьями на футбол раз в неделю и умеющий получать удовольствие от хет-трика[22] и радоваться этому, по меньшей мере, пару месяцев. Мужчина, который ходит в паб, чтобы выпить немного пива, и действительно пьет только его. Отраженное таким образом через восприятие моих подруг ощущение, что я владею сокровищем, возвращается ко мне, и я знаю, что должна считать себя счастливицей. Однако никто не может разобраться в семейных отношениях лучше тех двоих, кто в них участвует, но даже и тогда неимоверно трудно все разглядеть и учесть. О, сколько их, этих разных углов и точек зрения! Например, кто знает о том, что хорошее вечернее настроение, после того как трое обормотов благополучно утисканы спать, пропитано усталостью, от которой ноют все кости? И удачный ли это момент, чтобы признаться, что ты сегодня в очередной раз потеряла ключи от дома? Будет ли благословенная тишина такой же компенсацией за девятичасовое дневное напряжение, как поход в бар на ночь глядя?

Я размышляю над немыслимыми метаморфозами отношений, в результате которых то, что ранее казалось приятным, приобретает оттенок нежелательности или — через какое-то время — скуки. К примеру, раньше мне нравилось наблюдать, как Том скручивает сигареты. Он мог делать это одной рукой — ловко расправлял своими длинными пальцами табак в сигаретной бумаге, искусно растирал кусочки травы в однородную смесь и затем с улыбкой вручал мне сигарету. Потом, едва ему стукнуло тридцать, он вдруг бросил курить, ударился в ипохондрию и начал ругать меня за мою неспособность избавиться от этой гадкой привычки. Затем настал момент, когда Том осознал, что я далеко не такой хороший слушатель, каким была в его глазах, когда выслушивала его бесконечные жалобы: в действительности я просто молчаливо пребывала в собственном мире. Ни один из нас не был в реальности тем, кем казался другому.

— Люси, Люси, прекрати, ты только увеличиваешь дыру! — прерывает Том поток моих мыслей. Оказывается, я упоенно ковыряю прореху в обивке дивана. Но Том опоздал со своим предостережением: спрятанные там Сэмом монеты с шумом сыплются на пол. Я нашла клад!

Эмма громко зевает:

— Как же я устала!

— Проблемы на работе? — подхватывает Том, надеясь вернуться в безопасное русло и перебарывая желание сказать ей, чтобы она немедленно сбросила свои туфли с каблуком-рюмочкой, раз уж влезла на софу с ногами. Если он может быть таким сдержанным по отношению к ней, то почему, интересно, не способен со мной?

— Работа здесь ни при чем… Я почти полночи занималась сексом по телефону. — Она томно прикрывает глаза.

— Не могу представить, чтобы кто-то, имея жену и четверых детей, еще находил время для секса по телефону, — говорю я.

— Он делает это, лишь когда куда-то уезжает или работает допоздна, что чаще всего, — вздыхает она.

— И как же ты занимаешься сексом по телефону? Кладешь трубку на вибратор? — фыркаю я. Мое издевательство прерывается звонком ее телефона.

— Ненасытный! — улыбается Эмма. — Не буду я отвечать! Бойфренды удивительно требовательны! — Она открывает окошко текстовых сообщений и бросает мне телефон.

— He знаю, можешь ли ты называть его бойфрендом, если он женат, — замечаю я, ловя трубку.

Она игнорирует мое замечание.

— Можно мне взглянуть на детей, Люси? — поднимается она с софы.

— Конечно, — киваю я.

Я знаю лучше, чем кто бы то ни было, восстановительную силу такого времяпрепровождения.

Она исчезает наверху, а я размышляю над техническим прогрессом. В те времена, когда Том и я начали встречаться, ожидание телефонного звонка, бывало, требовало сильнейшего нервного напряжения. А теперь — пожалуйста: беспроводные устройства «Блэкберри», мобильные телефоны, спутниковая радионавигация. Впервые после Норфолка почувствовав облегчение оттого, что я замужем, я читаю сообщение: «Хочу тебя в моем офисе, на моем столе, когда к нам должна войти секретарша в очень короткой юбке…» Я чуть не роняю телефон.

— А была хоть какая-то прелюдия? — изумляюсь я.

Кэти идет ко мне, чтобы посмотреть, что я там такое прочитала.

— Надеюсь, он убирает фотографию своей любимой семьи в ящик стола, прежде чем начинает заниматься всем этим? — задаю я риторический вопрос.

Том вдруг объявляет, что решил сходить в паб, посмотреть футбол.

— Больше я не вынесу, — шепчет он мне в ухо, когда я выхожу закрыть за ним дверь.

Я автоматически поднимаю телефон и неожиданно для себя начинаю сочинять ответное сообщение. «Насколько короткой?» — пишу я, и прежде чем понимаю, что делаю, какой-то первобытный инстинкт побуждает меня отправить его.

— Отлично, Люси! — заглядывает через плечо Кэти. — С каких это пор ты научилась отправлять сообщения?

Телефон пищит.

«Настолько короткой, что можно потискать твою попку», — читаю я.

Это выше моего понимания!

— Почему он не пользуется сокращениями? — деловито сетует Кэти. — Неудивительно, что они всю ночь бодрствовали. Пройдет сто лет, пока они кончат!

Когда-то мужчины средних лет «пижонили» одеждой, называя брюки «слаксами», а женщин до шестидесяти — «девочками»; теперь все, что требуется, — это написать текстовое сообщение без сокращений.

— Ты тоже занимаешься этим эс-эм-эс-сексом? — спрашиваю я Кэти таким тоном, словно интересуюсь, действительно ли пакетики с лавандой гарантируют приятный запах в гардеробе, в то время как сама составляю ответное сообщение.

— Разумеется, — отвечает она. — Хотя вообще-то я предпочитаю реальные отношения.

«А не хочешь, чтобы вошла твоя сексуальная жена, а не секретарша?» — гласит сообщение, которое я отсылаю на сей раз.

— Люси, это гадко! — говорит Кэти как раз в тот момент, когда Эмма входит в комнату. Ее телефон снова пищит, и Эмма подходит ко мне, чтобы забрать его.

«Не вмешивай сюда мою жену»!

— Люси, что здесь происходит? — Эмма просматривает все этапы нашего виртуального диалога. Она лихорадочно набирает новое сообщение, но ответа не получает.

— Не могу поверить, что это сделала ты, — бросает она на меня укоризненный взгляд. — У него и так жена не выходит из головы.

— Замечательно! — говорю я. — Так и должно быть. Почему он не должен чувствовать вины за отношения с тобой?

— Ну, может же он просто расслабиться? Со мной. Дом не назовешь безмятежным убежищем — там все требуют внимания: дети, жена… Она, например, терзает его необходимостью проведения отпуска на Карибах и предоставляет счета от «Джозефа». Ее месячный бюджет больше, чем моя месячная зарплата!

— Но это естественно, что в доме напряженно! Ведь у него четверо детей! Конечно, они хотят его внимания! Они же так мало его видят! Если он не на работе, то с тобой. Дом никогда не является убежищем, если у тебя есть дети. И естественно, жена хочет иметь некоторую компенсацию, это касается и банкиров, она подняла четверых детей и теперь — время платить. В любом случае тебе следовало бы избавиться от убеждения, будто ты средство ароматерапии для снятия стресса у мужчины после напряженной работы. Ты могла бы завести себе любого, кого захочешь; у тебя на работе доступных мужчин должно быть в избытке. Думаю, тебя влечет ореол таинственности.

— Люси, я очень серьезно отношусь к этому человеку. И хочу завести с ним семью.

— Как ты себе это представляешь? — скептически спрашиваю я.

— Ну… мыть посуду в желтых резиновых перчатках, в то время как он ее вытирает, готовить блюда по рецептам Найджелы Лоусон[23], гладить по утрам его рубашки…

— Ты занимаешься самообманом. Он женат, и у них четверо детей. Ты для него всего лишь развлечение.

— Тогда зачем же он снял для нас квартиру в Клеркенвелле[24] сроком на шесть месяцев?

Кэти и я замолкаем, поскольку беседа зашла совсем не туда, куда мы хотели, и Эмма снова удовлетворенно ложится на софу с видом фокусника, не разучившегося «вытаскивать из шляпы кроликов».

Потом я говорю:

— Это, вероятно, рядом с его офисом? Я не представляю себе, зачем ему понадобилось снимать квартиру в Клеркенвелле, если у тебя уже есть собственное жилье!

— Может быть, у него старомодные представления о том, как заводить любовницу? — высказывает предположение Кэти.

— Мы вместе уже почти год, — отвечает Эмма. — Он опасается приезжать в Ноттинг-Хилл, чтобы не наткнуться на кого-нибудь из своих знакомых, вот я и решила переехать, а свою квартиру сдать в аренду. Он собирается оплачивать новую квартиру, и мы уже вместе купили кровать.

По некоторым причинам последняя деталь производит на меня самое сильное впечатление. Совместная покупка кровати — это больше чем простая деловая операция. Это один из тех провокационных моментов, которые неизбежно настигают тебя, даже если ты их ожидаешь. Ширина кровати — всегда яблоко раздора — обычно изобличает некоторую степень вероятности, планирует ли данная пара заводить детей, собак, любящих спать на кроватях, или, еще более радикальное предположение, секс с третьими лицами. Цена определяет степень обязательств. Чем более дорогая покупается кровать, тем дольше гарантия отношений.

— Сколько она стоит? — спрашиваю я.

— Аренда? — уточняет Эмма.

— Кровать!

— Девять тысяч пружин, двадцать пять лет гарантии, суперкоролевская, с четырьмя резными фигурками, три из них на фронтальной стороне.

И тут я понимаю: он не на шутку влюблен.

— Однако существовал риск, что кто-нибудь мог узнать вас в магазине кроватей! А я-то считала, что банкиры всегда очень неохотно идут на риск! — Я представляю себе их, подпрыгивающих на матрасах в кроватном отделе магазина «Джон Денис».

— Он заказал ее по телефону…

О, теперь я знаю: он купил точно такую же кровать, какая стоит у них с женой дома. Держу пари, что они жили и Клеркенвелле, до того как переехали в западную часть Лондона.

— Послушайте, я очень хочу вас всех с ним познакомить, тогда вы поймете, какой он прекрасный человек. Сейчас он как в ловушке: его брак закончился задолго до того, как он встретил меня. Это только формальность. Они занимаются сексом всего два раза в месяц.

— Два раза в месяц? — переспрашиваю я с набитым чипсами ртом. — Не так уж плохо, если учесть четверых детей и хорошую работу.

— Но это все казенное и ничего не значит. Она вдруг может вспомнить, что забыла что-то там сказать домработнице, прямо посреди акта, или остановиться, чтобы записать «Забронировать билеты на клоуна Коко», или что-то в этом роде.

Готова признать, я тоже делала нечто похожее, однако кое о чем лучше умолчать, даже с ближайшими подругами.

— Так или иначе, Люси, я думаю, что ты немного лицемеришь, принимая во внимание твое признание, которое ты сделала в прошлый раз, когда мы встречались.

— Это совершенно другое! — протестую я, излишне резко опуская свой стакан на стол возле нее. — Я устроила представление для галерки, пытаясь наскоро сляпать что-то провоцирующее, чтобы не отставать от вас! Понимаете?

Они ошеломленно смотрят на меня.

— Мы стали друзьями, — настойчиво повторяю я.

— Тогда, в интересах дружбы, расскажи-ка нам, как выглядит этот Сексапильный Домашний Папа! — просит Кэти.

Эмма вяло перемещается в сидячее положение и откидывается на подушки — в ожидании, и я решаю, что, учитывая ее усилия, она заслуживает кое-чего несколько более значительного, чем те крохи сведений, на которые я пока отважилась.

— Ну, хорошо; он не из тех надутых, самодовольных типов, чье чувство собственного достоинства определяется их ежегодными премиями, он не плешив, и в его одежде нет намека на «Кру»[25], — начинаю объяснять я.

— Не говори нам о том, чего у него нет, скажи лучше, что есть, — наставляет меня Эмма.

— Довольно высокий, темноволосый, несомненно, задумчивый, пока не заговорит, ибо потом это впечатление разрушается, особенно когда он произнесет что-то вроде: «Черный зерновой хлеб, бесспорно, предпочтительнее для детских завтраков, вы так не думаете?» — даже при богатом воображении трудно истолковать это неправильно.

Они сидят не шелохнувшись.

— А больше ты с ним ни о чем не говорила? — переходит в наступление Кэти.

— Он считает, что я должна выставить свою кандидатуру на выборах в качестве представителя от родительского комитета класса, и говорит, что поможет мне, — отвечаю я.

— Не думаю, что тебе это что-то даст… — говорит Кэти, — хотя… у вас появятся поводы для встреч вдвоем!

— В первый день учебного года он предложил мне пойти выпить с ним кофе.

Эмма делает попытку выпрямиться на краю дивана.

— Сам?

Я утвердительно киваю, получая удовольствие, видя на их лицах восхищенное выражение.

— Ты нам об этом не говорила! — замечает она.

— Потому что до этого не дошло, — загадочно отвечаю я.

— Ты хочешь сказать, что отказалась? — спрашивает Кэти.

— Нет, все гораздо сложнее!

— Господи, Люси, не понимаю, как ты можешь оставаться такой спокойной? — Эмма прикрывает рот рукой.

— Что произошло? Пожалуйста, во всех деталях, — просит Кэти.

— Он заметил, что я в пижаме, и взял назад свое приглашение, правда, не окончательно, временно, но пока больше никуда меня не звал.

— Люси, что за чушь! — хохочет Кэти. — Что еще за пижама? Тебе что, восьмой десяток, или у тебя вдруг захлопнулась дверь?

— Он не должен был смотреть в чем я! Какая разница? Отчаянные времена допускают отчаянные меры. Вы не представляете, что это значит — утром приходить в школу вовремя, причем каждый день, месяцами! Вы когда-нибудь пробовали одеть трехлетнего строптивца? Это все равно, что играть в футбол с медузой. Я бы скорее предпочла быть изжаренной Джоном Хамфрисом[26], или вынужденно носить бикини на приеме в доме Сейнсбери[27], или иметь дело с Дэвидом Бланкетом[28], или…

Эмма, выдержав паузу, предлагает:

— А не подумать ли тебе о том, чтобы укладывать Фреда спать уже одетым?

Я улыбаюсь. Мне вспомнился один вечер десять лет назад, когда я как-то пришла домой с работы поздно и нашла Тома в постели полностью одетым. Застигнутый в фазе глубокого сна, он лежит на спине, в белой рубашке, пуговицы на его джинсах расстегнуты. Я провожу рукой от его шеи вниз, к области ниже пупка, все еще сохраняющей летний загар. Затем скольжу еще ниже, в джинсы. В те дни нам не надо было специально поддерживать огонь страсти, достаточно было одного томного взгляда или прикосновения. Даже во сне его дыхание изменилось. Я ломала голову: он просто заснул в одежде или нарочно так лег, чтобы успеть на ранний поезд в Эдинбург — следующим утром он ехал на объект.

Потом я увидела записку на подушке со своей стороны кровати. Она гласила, что он нашел мою кредитную карточку. В холодильнике. Это был тот период наших отношений, когда царила приятная гармония между моими потерями и его изысканиями, и гармония эта была свидетельством нашей глубинной совместимости.

Однако я помнила, что тщательно обыскивала холодильник в поисках своей кредитки, до того как утром уйти на работу, и ее там не обнаружила. Я тотчас же задалась вопросом: а не прячет ли он все специально, чтобы потом порадовать меня находками? Я пошла на кухню, чтобы попробовать это выяснить. Холодильник был несколько опустошен, но зато на нижней полке появился роскошный шоколадный торт. Он выглядел почти как домашний. Я достала его и включила свет. В самой его середине лежало серебряное колечко с четырьмя крохотными камушками разного цвета. Послание из глазури возвещало: «Разбуди меня, если твой ответ „Да“». Я слизнула с кольца шоколад и надела его на палец. Оно подошло идеально.

Том стоял в дверях кухни, наблюдая за моим лицом.

— Потребовалась изрядная выдержка, чтобы устоять перед тобой сейчас наверху, — с улыбкой произнес он.

— Ну, вы подумайте, она снова в мечтах! — восклицает Кэти, толкая локтем Эмму. — О чем ты думаешь, Люси? О своем Прирученном Неотразимце?

— О нет, я вспомнила, как Том сделал мне предложение!

— Это хорошо, — говорит Кэти. — Как раз на днях я читала, что границы, определяющие неверность, стали гораздо более размытыми. Даже дружеский флирт с другим мужчиной является, по сути, изменой. В любом случае вы с Томом — самая надежная пара, которую я знаю, у вас самый уютный семейный очаг. Так хорошо мне бывает только у родителей. Здесь не может быть что-то не так, иначе я бы это заметила. Что мы будем делать, если вы разойдетесь или ваши отношения дадут трещину?

«А я сама разве так не думала?» — проносится у меня в голове.

— Ну, в нашем случае нет ничего переходящего границу дознания, — говорю я надменно. — Это просто каприз, посетивший мою голову. Приятное развлечение. Он однозначно обожает свою жену, так или иначе.

— Почему ты так уверена? — спрашивает Эмма.

— Потому что он рассказал ей и про пижаму, и про панталоны.

— Какие еще панталоны?

Тут я излагаю им сокращенную версию событий, и они смеются — так долго, что исчезает всякая неловкость.

— Вероятно, вы закончите тем, что действительно станете хорошими друзьями, — подводит итог Кэти.

Трезвон моего мобильного телефона прерывает ее. Я подозрительно скашиваю на него глаза: получение текстового сообщения для меня все еще непривычно. Однако прежде чем я успеваю открыть его, Кэти хватает телефон и читает. Сообщение от Прирученного Неотразимца! Должно быть, он взял мой номер телефона из списка класса. «Выборы в родительский комитет в следующий понедельник вечером», — гласит текст. Кэти, держа передо мной телефон так, чтобы я могла прочесть написанное, начинает быстро нажимать на клавиши и, прежде чем я успеваю запротестовать, отсылает три слова: «А потом что?» Через пару минут телефон снова тренькает. На этот раз я хватаю его сама. «Как насчет того, чтобы выпить по стаканчику?» Я выключаю телефон — в благоговейном ужасе.

— Кэти, что ты натворила? — произносит Эмма.

Глава 6

Ничего нельзя предсказать наверняка, кроме смерти и налогов

Мы собираемся пообедать в Ислингтоне[29] вместе с Кэти и одним из работающих вместе с Томом архитекторов. Пообещав Кэти неделю назад познакомить ее с кем-нибудь, Том выбрал подходящего одинокого сослуживца и договорился встретиться со всеми нами без каких-либо предварительных объяснений.

В доме необычно для этого времени суток тихо. Няня пришла сегодня довольно рано и предложила уложить детей спать; я лежу в нашей комнате и с удивлением наблюдаю, как Том упаковывает свой чемодан, хотя до отъезда в Милан еще целых три дня.

Он тщательно перебирает трусы, носки, рубашки, пижаму и брюки, складывая их в аккуратные небольшие стопки. Затем выкладывает в ряд зубную щетку, пасту, зубную нить, дезодорант, бритву — все предметы на одинаковом друг от друга расстоянии. Я знаю, что когда он прибудет в отель «Центральный» (он уже посвятил меня в детали), все эти предметы будут извлечены из чемодана и разложены на стеклянной полке в ванной комнате гостиничного номера точно в таком же порядке.

Мы не пользуемся больше одной и той же зубной пастой, после ссоры по поводу того, как именно надо выжимать тюбик. Я отдаю предпочтение технике «фристайла». Много лет назад я перешла на высокие вертикальные упаковки, чтобы избежать дальнейших дебатов, и тема, по моему мнению, должна была быть закрыта. Однако Том продолжал настаивать на покупке тюбиков старого образца и выдавливании пасты, начиная с дальнего конца. Он тщательно, до последней капли выдавливал содержимое, сворачивая тюбик в «рулет», дабы убедиться, что никто не расходует пасту понапрасну, временами выказывая беспокойство относительно того, что он будет делать, если тюбики в конце концов выйдут из употребления. Сейчас он, довольный, весело насвистывая, распрямляется, уперев руки в бока, удовлетворенный проделанной работой. Не могу сдержать восхищения. Этакий эксперт за работой! При желании я тоже могла бы получать подобное удовлетворение от такого же занятия.

До утра понедельника в мире могли бы произойти глобальные изменения, однако Том совершенно точно знает, в какого цвета трусах он их встретит. Человек, превыше всего ценящий постоянство. До недавнего времени я полагала, что в значительной степени тоже постоянна — в своей неорганизованности. На меня можно было твердо положиться в том, что в среднем шесть раз в год я теряю свою кредитную карту; я оставляю крошки от тостов между клавишами компьютера всякий раз, как проверяю свою электронную почту, и уменьшаю стоимость любых купленных мной вещей на четверть, если Том интересуется их ценой. В последние дни я стала чувствовать себя очень неуверенной, и если подумать, это гораздо хуже, чем быть уверенной в своих недостатках.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Том, мельком взглянув на меня; он полностью поглощен процессом формирования стопок и ровных линий из своих личных вещей.

— Что ты думаешь насчет любовной связи Эммы и того мужчины? — спрашиваю я. — Я никогда не думала, что она спутается с женатым. Она так любит во всем определенность, а какой бы ни была развязка, все будет очень непросто.

— Думаю, Люси, тебе следует позволить людям жить их собственной жизнью, — говорит он, вытаскивая из гардероба чехол для костюма и беря полотенце, чтобы вытереть с него пыль. — Так или иначе, все это выглядит весьма ненормально — секс урывками в его офисе, в лифтах, на заднем сиденье автомобиля. Однако тайные встречи очень возбуждают.

— Откуда ты знаешь?

— Она рассказала мне, пока ты ходила проверять Фреда. Она просто никак не могла замолчать. Боже, надеюсь, ты никогда не рассказываешь обо мне подробности?

Я проигнорировала его вопрос и вместо ответа спросила:

— А как же его жена?

— Ну, она вероятно, слишком измотана. Такого рода поведение возможно только с человеком, ставшим тебе почти чужим, — отвечает он.

— Я не об этом. Мне кажется, это очень несправедливо! Ведь она даже не осознает, что втянута в борьбу за ум и сердце. Думаю, если бы она знала, что у нее есть соперница, то могла бы попробовать стать немного ярче, — говорю я.

— Каким образом?

— Не знаю, ну, сделала бы вощение по линии бикини, ходила бы в тренажерный зал, готовила бы вкусные обеды, искала бы новые сексуальные позы… носилась бы с ним, когда он приходит домой с работы…

— Может быть, тогда тебе тоже нужна соперница? — шутит он. — Если такого рода детали имеют значение, то это не очень прочный брак, тебе не кажется? Возможно, она все это делает, и даже больше, но все равно этого недостаточно. Чего я действительно не могу понять, так это зачем он хочет завести с ней квартиру. Совместный семейный быт — это похоронный звон для таких страстных чувств.

— Вовсе нет! Если только ты не собираешься быть семейным в специально отведенные для этого часы. Трудно сказать, куда их все это заведет.

— Мне кажется, тебя это волнует больше, чем ее!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я считаю, что ты придаешь чрезмерное значение ситуациям других людей, и это выбивает тебя из колеи.

Именно теперь, когда разговор стал интересным, в спальню вбегает Фред. Одним впечатляющим прыжком с пола он приземляется в середину композиции, созданной его отцом, и принимается на ней скакать вверх-вниз. Вещи разлетаются в разные стороны, рукава рубашек заматываются в трусы, пары носков разъединяются, содержимое чемодана оказывается раскиданным на полу. Бритве уже не суждено отправиться в Милан: она звенит осколками под кроватью. Малыши — стихийные анархисты.

— Фред, ты должен был уже заснуть! — прикрикивает Том, хватая его в охапку и унося назад в спальню, зажав под мышкой, как мяч для регби, при этом маленькие ножки пинают воздух, будто едут на велосипеде.

Дети всегда чувствуют, когда вы покидаете передовую и оставляете их на попечение дежурного офицера.

Однако няня Полли, младшая дочь одного из наших соседей, сейчас слишком занята написанием философского эссе по программе уровня «А», чтобы беспокоиться о том, что происходит наверху. Я спускаюсь в кухню, чтобы дать ей список телефонов на случай, если ей понадобится связаться с нами, и бросаю взгляд на монитор: «Сократ верит, что люди грешат, не потому что они плохие от природы, а потому что они не знают, что для них хорошо». Обсудить.

— Вы хотите, чтобы я занялась стиркой, пока дети спят? — спрашивает Полли.

Переполненные корзины с бельем стоят в том же самом углу кухни, где они были и в прошлый раз, когда она к нам приходила. Чистая и грязная груды соединились еще пару недель назад, и вместо двух пиков высится одна небольшая гора с вершиной в виде плато из трусов и лифчиков на самом верху. Полли расчищает на кухонном столе небольшое пространство, чтобы разложить книги. Убирает яркие пластиковые чашки с недопитым детьми молоком, тарелки с корками от тостов и яичной скорлупой — они так и остались стоять здесь с утра, и начинает энергично сметать крошки в мусорное ведро, потом загружает посудомоечную машину.

— Извини, всегда такая суета, когда ты приходишь, — приветливо говорю я, помогая ей. Надеюсь, Том не войдет сейчас сюда: Полли беспорядочно сует тарелки в нижний отсек, смешивая ножи и вилки в отделении для столовых приборов. — Я собиралась прибраться после того, как искупаю мальчиков, но Фред поранил в ванне губу, а Том без конца звонил в Италию. Если у тебя есть время, чтобы постирать, это было бы великолепно. — Я бросаю взгляд на ее живот. На ней джинсы «Севен» — стоят они, наверное, не меньше сотни фунтов, и многослойный, с ужимающим эффектом жилет — он то и дело съезжает, когда она наклоняется, чтобы отправить очередную порцию посуды в моечную машину, беззастенчиво открывая взору плоский живот и кольцо в пупке. Неужели она тоже когда-нибудь зависнет над грудой грязного белья, замученная домашними делами и школьным распорядком, а с мужем будет вести беседы о том, как лучше всего загружать посудомоечную машину? Не могу в это поверить! И все же я тоже когда-то была такой, как она. Интересно, что она обо мне думает? Вижу, что она смотрит на список необходимых дел, прилепленный на холодильнике: «Кроссовки Джо. Парикмахер. Рождественские подарки (подчеркнуто три раза). Вызвать водопроводчика. Шампунь от гнид (у детей опять гниды)».

Я знаю, что сортировать белье она сейчас не будет. И не потому, что ей лень или ее предложение было неискренним, а потому, что она приходит к выводу: следует уделить больше сил и времени эссе, ибо оно обеспечит ей достаточно высокие баллы, а в конечном счете — будущее, совсем не похожее на мое.

Пока мы загружаем посудомоечную машину, я спрашиваю ее о дальнейших планах.

— Я хочу получить степень по истории, — говорит она.

— О, это как раз то, чем я занималась в Манчестере! — откликаюсь я с энтузиазмом.

Она выглядит немного обескураженной и мило краснеет.

— Значит, вы там работали до рождения детей? — нерешительно спрашивает она, не желая, впрочем, знать ответ. Какая-то часть моего «я» готова солгать ей, сказав, что в ее жизни все будет по-другому, иные возможности или что все будет проще.

— Да, — отвечаю я. — А потом я работала неполный рабочий день, после того как родился Сэм, но поскольку Том был с утра до ночи занят, то мне пришлось нанимать няню, которая могла бы оставаться до полуночи. А потом я забеременела Джо.

— У вас была сменная работа? — спрашивает она.

— Что-то вроде этого, — отвечаю я, извлекая остатки макарон из машинного слива.

— И чем вы занимались? — продолжает расспросы Полли.

— Я была режиссером в «Вечерних новостях».

— Но это ужасно! То есть… что вы все это бросили, — уточняет она.

— Если у тебя появились дети, ты никогда снова не будешь абсолютно свободной, — говорю я, — и это одновременно и ужасно, и замечательно. Сначала было такое чувство, как будто у меня забрали роль, которую я готовила всю жизнь, но как только занавес поднялся, обнаружилось, что до главной роли мне еще далеко, а играть я буду четвертого оруженосца. Но самое ужасное было — это никогда по-настоящему не видеть Сэма. Забавно, но если мысль о том, что вечером снова придется сидеть с детьми, наполняет тебя тоской, возможно, это, признак того, что ты проводишь с ними слишком много времени. Если же ты вскакиваешь в субботу утром ни свет ни заря и начинаешь собирать вещи для поездки в зоопарк, музей или готовить на завтрак оладьи, тогда ты, без сомнения, проводишь с ними недостаточно времени.

— Но должна же быть золотая середина!

— Да. Если у тебя по-настоящему богатый муж. Это помогает! Ибо тогда ты можешь купить себе решение целой кучи нудных проблем, — шучу я. — А еще есть некоторые работы, вполне совместимые с материнством. Или ты можешь попытаться найти себе мужа-домохозяйку.

— Думаю, я постараюсь завести детей, пока молода. А строить карьеру буду после, — говорит она задумчиво.

— Замечательная идея! — лгу я. Нет никакого смысла пытаться объяснить ей, что материнство не совместимо ни с чем, что ему предшествует. — В любом случае тебе не нужно заморачиваться по этому поводу сейчас, просто живи и радуйся. Чем занимается твоя мать?

— Она юрист в компании, — говорит Полли. — Только мы шутим, что она — крот! Мы никогда не видим ее при свете дня. Вот такого я точно никогда не захочу.

Сверху раздаются крики. Я бегу вверх по лестнице, чтобы узнать, в чем дело. Фред снова встал с постели, а двое его братьев упоенно заняты любимой игрой, почерпнутой из телесериала «Скорая помощь»: несколько месяцев назад Сэм смотрел вместе с нами одну из серий. Сюжет там заключался в проведении операций друг на друге, то есть было много кошмаров и много крови. Я как раз застала момент, когда Фред лежал на полу связанным. Они притащили из кухни томатный кетчуп, чтобы изобразить кровь, и теперь вся пуховая перина в «кровавых» разводах. Скандал гарантирован, однако его перспектива столь тягостна, что я лишь молча собираю остатки кетчупа и посылаю Сэму — он как самый старший должен проявлять больше ответственности — такой взгляд, в который, я надеюсь, мне удалось вложить всю гамму своих эмоций.

— Мы делаем трансплантацию мозга, мама, — говорит Сэм.

— Это для того чтобы он запомнил, как считать до двадцати, — говорит Джо.

— Хочешь, мы и тебе сделаем, мама? — спрашивает Сэм.

Я иду в нашу спальню в поисках Тома, по дороге замечая криво висящую штору; ее Фред наполовину оторвал, играя в прятки, и теперь в том месте, где в прошлом году протек водосточный желоб, на стене красуется пятно, открытое для всеобщего обозрения.

Весь дом требует покраски, подумала я про себя. Однако так же, как и мечта о шкафе для игрушек с одинаковыми пластиковыми ящичками с наклейками, указывающими, куда кому складывать вещи, окраска дома не является первостепенной для исполнения. Но что же надо сделать в первую очередь, задала я себе вопрос. Найти новую уборщицу? Возможно. Утрясти проблемы с празднованием дня рождения Сэма? Наверное. Заняться сексом с Томом? Несомненно! Способствовать разрешению собственного продолжающегося кризиса? Безусловно.

Только одно мне совершенно ясно: неуверенность является источником еще большей неуверенности. Я делаю попытку проследить путь, приведший меня к потере веры. Том прав. Семена, вероятно, были посеяны еще год назад, когда сразу после полуночи прозвучал телефонный звонок от Кэти. Каким-то глухим голосом, который бывает после нескольких часов рыданий, она спросила, нельзя ли ей прийти к нам и остаться на ночь. Она сказала, что все расскажет, когда приедет с Беном; сыну ее было тогда три годика, но мы и так поняли, что случилось. Трещины были заметны уже в течение некоторого времени. Были посещения консультанта по семейным отношениям, когда горечь была уже настолько глубока, что даже воздух вокруг них казался кислым, и произошел громкий скандал на праздновании сорокового дня рождения моего брата, когда Кэти забыла предупредить своего теперь бывшего мужа о том, что ей необходимо поработать в выходные, а это означало, что ему придется присматривать за Беном и отменить сеанс массажа спины.

— Послушай, если я не буду работать, у нас не будет хватать денег! — кричала она.

— Мой психотерапевт говорит, что я должен иметь достаточно времени и пространства, чтобы думать и найти свое внутреннее «я», открыть в себе детское начало! — вопил он в ответ.

— Думаю, тебе нужно сначала отыскать свое внешнее взрослое проявление, — огрызалась она.

— Это невероятно… — бурчал он.

— Самое ужасное то, — сказала Кэти (мы уже уложили Бена и выпили по нескольку бокалов вина), — что он опережает меня в процессе принятия решения, так что нет никакой возможности примирения. Тебе кажется, что ты знаешь, о чем думает твой партнер, а потом он говорит тебе, что не уверен даже в том, любит ли тебя, и ты начинаешь задумываться об истинности собственных чувств и перестаешь в них верить.

Мы согласно кивали. До той поры я еще ни разу не подвергала сомнению силу нашего с Томом эмоционального слияния. Он, кстати, поднялся наверх и нашел для нее носовой платок. Когда он протянул ей его, она расплакалась еще больше — такая забота была ей непривычна.

— Ты такой надежный, Том. Если бы только я вышла замуж за мужчину, который расставляет специи в алфавитном порядке! — всхлипывала она.

— Если бы только я женился на женщине, которая ценила бы такое качество, — пошутил он.

— Я думала, что, поскольку мы поженились, мы будем стараться делать эту работу вместе, даже если бы все складывалось против нас. Я уверена, у него кто-то есть, он не способен принимать решения самостоятельно.

Когда мы пошли в тот вечер в постель, Том сказал:

— Ну, вот и конец нашим вечерним просмотрам футбола в пабе по средам… — И заснул.

И это действительно было пределом его сожаления.

— Меняются вещи, а не люди, жизнь продолжается, Люси, — сказал он на следующее утро. — Действительно, Кэти, вероятно, лучше уйти от него. Он никогда не изменится.

— Люси, Люси, пойдем, а не то опоздаем, — говорит Том, стремительно входя в спальню, повязывая галстук и надевая пиджак.

Едва мы закрываем за собой входную дверь, в меня вселяется чувство удивительной легкости, и причина его такова, что в течение нескольких часов я буду ведомой; Том, обуреваемый схожими мыслями, протягивает мне руку, и я принимаю ее. Одно лишь время — драгоценный товар, и предвкушение удовольствия посвятить какое-то время друг другу, просто так, без всяких дел, — сенсация, которую мы оба смакуем. Несколько шагов мы проходим в молчаливой гармонии, и я чувствую прилив оптимизма при мысли, что мое нарушенное равновесие могло бы быть восстановлено, если бы мы только проводили больше времени вместе. Возможно, в течение минуты я продолжаю вспоминать время до рождения детей, когда были лишь Том и я, когда мы могли оставаться в постели в течение всех выходных, читать все газеты и делать короткие перерывы. Потом я осознаю, что машина, к которой мы идем, исчезла.

— О Боже! Я же оставила ее сегодня днем возле школы! Мальчики захотели пойти домой пешком. Ну как же я об этом забыла… — бормочу я, пытаясь просчитать, как долго мне придется расплачиваться за это нарушение. Приблизительный подсчет с учетом того, до какой степени его предстоящая поездка с этим ресторанным представлением компенсирует его отсутствие, подсказывает, что библиотека в Милане мне поможет. И я права. Лишь часы, проведенные вместе в гармонии, имеют для нас сейчас ценность.

— Не волнуйся, я сбегаю за машиной, а ты пока иди по направлению к школе, — говорит он, стартуя со скоростью спринтера, от которой, я уверена, он откажется приблизительно через сто метров, так как выдохнется.

Я думаю о Полли, работающей над своим эссе. Интересно, куда девалась вся та информация, которую я нахватала за время того периода интенсивных штудий — от школы до университета? Она утрачена навсегда? Наверняка закат начался в годы рождения детей, тогда мне приходилось осваивать целые пласты новых интересов. Коляски, например. Несколько лет назад я могла бы написать длинное эссе о колясках. Приобретение нашей первой потребовало времени больше, чем покупка автомобиля. И большиих дискуссий, чем покупка нашего дома. Помню беседу, состоявшуюся у меня на работе с парой моих коллег-мужчин, у которых были малыши, как раз в то время, когда я была беременна Сэмом. Уставшие от беготни по магазинам для мам и малышей в конце недели, расстроенные и сбитые с толку огромным разнообразием колясок, мы вместе сидели в комнате для переговоров, вооружившись различными каталогами и надеясь про себя на то, что мы уже сравнили и проанализировали достаточное количество информации, чтобы прийти к какому-то заключению. Однако спустя полчаса мы по-прежнему продолжали спорить о таких проблемах, как вес, способ складывания, разборка, цвет, украшения… Анализ количества вариантов казался бесконечным.

Потом, когда родился Сэм, новым приоритетом стала медицинская экспертиза. Главным стало точно знать, как использовать стеклянную пластинку, чтобы различать вирусную и менингококковую сыпь; полезно было знать, что цифровые термометры выдают показания, которые всегда чуть-чуть завышены; и было унизительно обнаружить, что противовоспалительные способности савойской капусты и мороженого горошка гораздо выше, чем у других овощей. Теперь список специальных предметов расширился еще более. Его возглавляют школы. Глубина знаний, требуемых для того, чтобы доминировать в этой специфической области, достойна степени доктора философии.

Я поднимаю глаза и вижу Тома, бегущего мне навстречу и размахивающего руками.

— Ее там нет! — кричит он.

— Господи, неужели опять украли? — обмираю я. По крайней мере, на этот раз я твердо знаю, что запасных ключей я не теряла.

— Ты уверена, что оставила ее у школы? Пойду домой и спрошу Сэма, если он вспомнит, — говорит он, немедленно принимая на себя ответственность за решение этой проблемы и бегом устремляясь к дому.

Через несколько минут он появляется. Есть что-то комичное во всей этой его беготне, словно он живет в темпе ускоренной перемотки, в то время как я блуждаю в диапазоне замедленного воспроизведения. Я начинаю улыбаться.

— Не понимаю, почему это тебя забавляет, мы уже на три четверти часа выбились из графика! — кричит он уже сердито, хотя его лицо так близко от моего, что ему нет никакой необходимости повышать голос. — Сэм говорит, что ты оставила ее у входа в кофейню «Старбакс». — Однако чем больше он злится, тем сильнее я веселюсь. — Я действительно видел синий «пежо» на углу, но мне и в голову не пришло, что ты припарковалась где-то в совершенно невообразимом месте.

Теперь мы бежим вместе. Минуем те же самые дома и деревья, мимо которых я прохожу каждый день по дороге в школу, приветливо машем рукой симпатичному мужчине, гуляющему с черным лабрадором, замечаем, что один из уличных фонарей сломан, пробегаем мимо нового супермаркета, перескакивая через ноги бездомного бродяги, который всегда сидит тут на улице. Хотя мы бежим в ногу и в одном темпе — и людям на тротуаре, мимо которых мы пробегаем, должно быть, приятно видеть физическую синхронность наших движений, — на самом деле мы не могли бы быть более отдалены друг от друга, чем сейчас. Тем не менее, машину мы все-таки находим.

— Хорошо, что это случилось сегодня вечером, а не завтра утром перед школой, — говорю я.

— Тут нет ничего хорошего, Люси, это все из-за дурного планирования, — возражает Том.

Мне бы хотелось продолжить прежний разговор, но я знаю: вся моя энергия должна быть сейчас направлена на то, чтобы поднять настроение, уготованное этому вечеру.

Том молча ведет машину, в тихом бешенстве вцепившись в рулевое колесо; его молчание является для меня самым большим из всех наказанием. Я рада тому, что вечер сегодня безлунный, и тому, что мы едем по плохо освещенным дорогам через отдаленные закоулки северного Лондона. Но больше всего я рада тому, что Том не на пассажирском сиденье. Наша машина все еще в состоянии «неубранной постели», и я знаю, что сиденье и я составляем единое целое, ибо шоколадные крошки под моей задницей медленно тают и прилипают к моему пальто, а если я пошевелюсь, подо мной начнут хрустеть старые пакеты от картофельных чипсов и обертки от школьных завтраков. Когда Том поворачивает направо на Мэрилебон-роуд, я вытаскиваю парочку яблочных огрызков из-под рычага ручного тормоза и прячу их в сумочке.

Поток машин почти останавливается. Мы движемся так медленно, что никто даже не утруждает себя подачей звуковых сигналов. Так медленно, что некоторые водители заглушили двигатели и теперь стоят по всему трехполосному шоссе, обсуждая, что могло случиться. Вперед пути нет, назад тоже. И ни один из нас не хочет первым нарушить молчание.

Я вспоминаю поездку домой предыдущим летом после празднования сорокалетия моего брата. Я вела машину по этой же дороге, а Том заснул на пассажирском сиденье через несколько минут после того, как мы покинули дом Марка в западном Лондоне. Тогда мы попали в необъяснимую ночную пробку, как только свернули с Западного шоссе, и я осталась наедине со своими мыслями, перебирая в уме разговоры, возникшие кое с кем из гостей.

Как-то вечером Эмма сказала, что хочет мне кое-что сообщить, и, взяв меня за руку, отвела в укромный уголок в коридоре у входной двери. Я была недовольна этим, время она выбрала неудачно, я как раз беседовала со своим братом о том, почему смерть моего свекра пару лет назад пробудила у матери Тома навязчивую идею произвести дома генеральную уборку, вплоть до выкидывания вещей.

— Вероятно, это способ освобождения от тягостных мыслей, — сказал Марк. — Каждый раз, когда она расстается с какой-то вещью, она вспоминает все, что с ней было связано, и идет дальше. Или же она готовится к собственной смерти.

— Ну, тут еще надо подумать, — возразила я.

В это время и подошла Эмма. Было какое-то незаконченное дело между ней и моим братом несколько лет назад, но я не хотела знать подробности, и был краткий, но неловкий обмен репликами, прежде чем она увела меня.

— Я встретила одного человека, — сказала она приглушенным голосом, почти шепотом. — Но ты не должна никому говорить об этом, потому что он женат.

Когда мы с Томом стали жить вместе (спустя приблизительно год после нашего знакомства), одним из его первых наблюдений в отношении меня и моей жизни было то доверие, которое мне оказывали. Некоторых мужчин это, возможно, раздражает, поскольку обычно влечет за собой нескончаемые телефонные разговоры и бутылки вина по всему кухонному столу до поздней ночи. Однако Том сказал, что мои разговоры ему гораздо интереснее, чем те, которые он иногда ведет с друзьями, и осведомился, каким образом внешние стороны человеческой жизни дают представление о том, что за ними скрывается. Он происходил из семьи, в которой эмоциональная честность не имела никакой ценности и воспринималась скорее с подозрением, мой мир был для него новым.

Эмма рассказала, как она познакомилась с этим мужчиной, — на обеде, там присутствовали представители ее агентства новостей и тщательно подобранная группа главных должностных лиц банков. Она рассказывала медленно и подробно, словно каждая деталь имела чрезвычайное значение. Это было совсем не похоже на то, как она всегда говорила об отношениях с мужчинами, стараясь приуменьшить их значимость, шутливо избегая серьезных вопросов и с недоверием относясь к любым попыткам эмоционального контакта.

— Обычно меня такие типы не интересуют. В действительности с ними почти не о чем разговаривать, кроме бизнеса. Они так много работают, что в их жизни больше ни для чего не остается места, даже для семьи. Он сидел рядом со мной, и во время обеда мы почти не разговаривали. Как будто оба понимали, что это неудачная затея. По крайней мере, так он сказал мне позже. Между нами точно возник какой-то контакт, я говорю не о желании, поскольку в тот момент я действительно не успела еще его хорошо разглядеть. Скорее, это было чувство взаимного влечения.

Когда подали кофе, зазвонил мой мобильник, и я наклонилась, чтобы вынуть его из сумочки. В тот же самый миг он левой рукой сбросил со стола ложку на пол, и когда пытался поднять ее, его пальцы коснулись моих. И это было не просто прикосновение, это больше походило на ощущение чего-то пронесшегося мимо, и я почувствовала, как внутри меня все перевернулось, и ос тоже это почувствовал. Мы оба поняли это, как только взглянули друг на друга. Как разряд электрического тока.

— Звучит увлекательно. Он раньше тоже так делал?

Она посмотрела на меня с неодобрением, люди всегда считают свою ситуацию исключительной, поэтому я смело продолжила:

— У Тома есть теория, что любовные истории случаются не потому, что люди находят друг друга привлекательными, а потому, что позволяют себе попадать в ситуацию, где они могут показать себя в лучшем свете. А после того как ты сделаешь это один раз, так может стать привычкой, от которой трудно избавиться.

— Ладно, он, само собой разумеется, создал такую ситуацию, поскольку в понедельник утром позвонил мне и предложил сходить с ним пообедать. Он даже не делал вид, что мы будем говорить о чем-то вроде работы. Первое блюдо мы не доели, так сильно было напряжение; мы отправились в отель в Блумсбери. В лифте мы стояли на отдалении. Кажется, даже не разговаривали. Он запер дверь спальни, и после этого впервые со времени нашего знакомства на званом ужине мы прикоснулись друг к другу.

— Как ты узнала про отель? — спросила я.

— Люси, ты всегда таким оригинальным образом задаешь вопросы, — сказала Эмма. — Но чтобы удовлетворить твое любопытство, скажу, что я бывала там прежде. Он — нет, и, судя по его опасению, не узнает ли обо всем этом жена, я действительно думаю, что это было впервые, когда он ей изменил. Всегда можно отличить мужчин, у которых это вошло в привычку. Так или иначе, это было удивительно, всепоглощающе. С тех пор мы встречались каждый день. И разговаривали намного больше.

Пока мы стоим в пробке, я размышляю над перспективой провести вечер в пабе с Прирученным Неотразимцем, неясно вырисовывающейся в понедельник вечером, и понимаю, что, в общем, не хочу туда идти. Мои недавние мысли о нем превратились в своего рода фантазии, которые я не хотела бы раскрывать подругам. В них фигурировали даже драки в узких переулках Сохо, где секс на улице явление более обыденное, чем на окраинах. Я решила, что дело тут в маленькой озорной девочке, живущей внутри меня. Она злится из-за того, что не может получить желаемое, зато потом, когда мне приносят все готовым на тарелочке, я это немедленно отвергаю. Мне впервые становится абсолютно ясно: наличие фантазии не обязательно означает, что ты хочешь воплощения ее в реальность. Я понимаю, что, вероятно, опровергаю сама себя в этом пункте, ибо нет ни малейшей причины, почему я не могла бы пойти пропустить стаканчик с одним из школьных родителей, без того чтобы это не стало чем-то большим, чем просто светская встреча. Пара бокалов спиртного и, возможно, шутливая беседа о его книге и о том, как именно он собирается помогать мне в моей предстоящей роли в качестве председателя родительского комитета класса.

Отчасти я злюсь из-за того, что сама сделала первый шаг, отправив загадочное «А дальше что?». Странно, как расположение рядом трех таких безобидных слов в сумме может дать нечто, похожее на гнусное предложение! Дело обстоит так: он, вероятно, ждет, что я возьму ситуацию в свои руки, раз именно я ее создала.

И нет никакой возможности изменить что-то. Но не отказываться же от приглашения из-за невнятности контекста? Я была уверена, что его приглашение было не более чем дружеским жестом. Но это-то мне и мешает! С неожиданной ясностью я вдруг понимаю, что вовсе не хочу никаких дружеских отношений с ним; ведь тогда прощай, мои фантазии!

Кроме как со старыми друзьями, уже много лет я не имела никаких дел с относительно незнакомым мужчиной. За все время, с тех пор как перестала работать, в одиночестве я провела не больше четырех часов, не считая, конечно, сна. И мне вообще нельзя было разрешать выходить куда-либо одной. Когда Фред начал ходить в детский сад, а двое старших большую часть дня стали проводить в школе, выяснилось, что я должна заново войти в этот взрослый мир и заново освоить основные социальные правила.

— Кстати, моя мама сказала, что посидит с детьми d понедельник вечером, так что ты можешь пойти на собрание в школу. Она собирается приехать и провести с тобой день, а потом остаться на ночь, — говорит Том, нарушив тишину. Мертвая точка пройдена.

— Прекрасно, — отзываюсь я. — Спасибо, что уладил это.

— Ты ведь не планируешь отсутствовать допоздна? А то она всегда волнуется, что может уснуть и не услышать детей, если они проснутся.

— Нет, но я все же собиралась пойти выпить после собрания, нас несколько мам, просто по-дружески… А сейчас, я думаю, мне следует позвонить Кэти и предупредить ее, что мы сильно опоздаем.

— Хорошая мысль!

За эти годы я стала экспертом в семейной стенографии. Это предполагает быстрый и точный анализ ситуаций, когда необходимо экономно подавать правду, для того чтобы сохранить гармонию и избежать дискуссий. Поэтому я рассматриваю свой ответ не как неправду, а скорее как частичную правду. Серая область.

— Я по-прежнему действительно не могу понять, почему ты хочешь быть председателем родительского комитета, Люси. Я никогда не мог представить тебя в качестве члена каких-либо комиссий и, если уж быть до конца откровенным, думаю, способность к организации не твоя сильная сторона, — говорит он, постукивая по рулевому колесу кончиками пальцев.

— Что же тогда является моими сильными сторонами, по-твоему?

— Я считаю, что ты замечательная мать, может быть, немного вспыльчивая иногда, но всегда доступная для своих детей. И в те редкие моменты, когда мы оба просыпаемся в одно и то же время и в нашей кровати нет детей, я по-прежнему действительно люблю заниматься с тобой сексом, — говорит он, глядя прямо на меня. — И еще ты хорошо рисуешь. — Вот об этом я забыла!

Потом он решает поставить компакт-диск. Я чувствую, как кровь начинает пульсировать у меня в висках: все компакт-диски перепутаны. Он берет альбом «Строукс», а внутри — диск «Мистер Мен. Избранное».

— Лучше я промолчу, — произносит Том.

— Когда я вынимаю диск, чтобы поставить другой, я обычно кладу тот, который вынула, в коробку от того, который ставлю, — торопливо пускаюсь я в объяснения, пытаясь разрешить назревающий конфликт.

— Почему же ты не кладешь его обратно в соответствующий футляр?

— Ну, потому что тот занят другим, который я вынимала, чтобы поставить этот!

Том озадачен.

— Рыба на дереве, возможно ли такое? — бормочет он, цитируя любимую строчку Фреда из доктора Сойсса[30].

— Диск «Колдплэй» должен быть в футляре от «Кубка огня», поскольку его я ставила после, — с упавшим сердцем роняю я. И оказываюсь права!

— Тогда где же «Кубок огня»? — заинтересованно спрашивает Том.

— В футляре «Боб Дилан. Лучшее», — уверенно отвечаю я.

— А где же сам «Боб Дилан»? — почти весело осведомляется мой муж. — Где бы он ни был, это похоже на игру «Я положил в сумку»[31].

— Точно! — улыбаюсь я. — Тут действует логическая схема. Это просто. Надо только знать обратную парадоксальную психологию.

— Дэвид Грей, «Белая лестница»! — Том вошел в азарт.

Я думаю всего мгновение.

— В коробке саундтрека «Лев, ведьма и гардероб»! — Так оно и есть.

Все могло бы быть гораздо хуже. Он раскладывает футляры на приборной доске и сваливает диски себе на колени. Сейчас он все приведет в порядок. Хорошее занятие для торчания и пробке, только если ты не собираешься в это время где-то поужинать в хорошей компании в пятницу вечером. Я смотрю на часы. Почти без двадцати десять. Мы стоим здесь вот уже три четверти часа. И, в сущности, ведем себя безупречно.

Наконец, водитель впереди стоящей машины трогается. Так же загадочно, как и образовалась, безбрежная пробка из стоящих бампер к бамперу, насколько хватает глаз, автомобилей постепенно рассасывается. Вышедшие потоптаться и поболтать водители медленно возвращаются назад, к драме собственного существования.

— А может, домой? — устало вздыхает Том. — Пока мы доберемся, уже закроют кухню.

Я снова звоню Кэти, чтобы сообщить ей очередные новости. Мне очень не хочется ее расстраивать. Свидание с незнакомым человеком — всегда непростое предприятие, но, будь мы там, мы бы хоть могли заполнить паузы.

— Мне очень жаль, Кэти, знаю, мы поставили тебя в затруднительное положение, но пробка — ужасная. Мы простояли тут целый час, и теперь нам только и остается, что вернуться домой, — говорю я. — Надеюсь, это не выглядит слишком некрасиво по отношению к вам?

— Все просто замечательно! — взволнованно откликается Кэти. — Все так здорово, что это даже, наверное, хорошо, что вас тут нет! У нас тут пошел крутой флирт, и свидетели нам, в общем, ни к чему. Сейчас он пошел в туалет, и мы собираемся отбыть в «Сохо-Хаус»[32].

— Здорово! Значит, мы могли бы и вовсе не приезжать. А как он выглядит? — любопытствую я.

— Он из подвинутых на кока-коле!

— Для здоровья это хорошо, если вычесть кофеин, — хмыкаю я.

— Люси, ты безнадежно отстала, тебе пора почаще высовывать нос из дому! Так или иначе, он великолепен, огромное спасибо Тому! Ой, он возвращается! Не звони мне завтра утром слишком рано, я сама тебе все потом расскажу! — Гудки в трубке. Я прячу мобильник и сумочку.

— Как идут дела? — Том немного обеспокоен.

— Отлично. Даже лучше, чем отлично. Дело, как мне показалось, идет к постели…

— Что ж, неплохо, — отзывается он. — Однако побыть в одиночестве тоже приятно.

— Это не то, что я могла бы назвать завидным времяпрепровождением, — говорю я. — Я имею в виду проторчать ночь на улице. Это не то, чего бы мне хотелось.

— Разумеется. Но мы как будто сблизились. Иногда у меня такое чувство, будто ты отдаляешься от меня, Люси, в какой-то свой собственный, недоступный мне, мир. Кстати, не пошлешь ли ты Кэти сообщение с советом не ложиться с ним в постель в первое же свидание?

— А это не будет лицемерием? — отвечаю я вопросом на вопрос.

Глава 7

Бутерброд всегда падает маслом вниз

Больше всего я начинаю ценить Тома, когда его нет рядом. Без него температура в домашнем котле мгновенно взмывает к точке кипения. Мне недостает его способности делать все разом: насыпать кукурузные хлопья в чашки и вливать туда молоко за завтраком, по порядку развешивать три пальто у входной двери и класть упакованные завтраки сверху над каждым; особенно же остро мне недостает сверхъестественной способности Тома обнаруживать точное местоположение ключей. Сегодня мне больше всего не хватает именно этого.

Рано утром Том отбыл в Милан. Я — очень, кстати, неохотно — заперла за ним дверь на два оборота.

— Это совершенно недоступно моему пониманию, как человек может оставлять не один, а, по меньшей мере, два раза в неделю ключи торчать во входной двери снаружи! — прошептал он мне в ухо, склонившись над кроватью, чтобы поцеловать на прощание. — Удачи тебе на выборах! Если ты победишь, то, по крайней мере, тебе будет позволено приходить в школу с Фредом и отпускать его там одного. — Но затем он переменил свое мнение. — Но если ты проиграешь, неудача может быть к лучшему. Это хороший побудительный мотив.

В восемь часов десять минут, на десять минут 10 раньше обычного, я выстраиваю детей у передней двери — меня распирает от чувства хорошо выполненного долга. Неплохо. Очень неплохо! Библиотечные книги — на месте. Обувь — на месте. Пальто — на месте. Ключи от дома… Так… Где ключи? Ключей нигде не видно. Стараясь не впадать в панику, я обыскиваю прихожую. Ключей нет. Я молю провидение, чтобы оно вмешалось. Я обыскала карманы пальто, сумку, ящики на кухне. Нигде ничего.

— А в холодильнике? — кричит сверху Джо. — В последний раз они были там, мама, помнишь?

В холодильнике пусто.

— Может быть, тебе следует порыться в своем гип-покампе? — руководит моими действиями Сэм. — В секторе, ответственном за память.

— А это как? — спрашиваю я, потрясенная.

— Нам нужно вскрыть твой мозг, — отвечает он.

— С этим уже поздно, — бормочу я.

Я заставляю детей вывернуть карманы и с особым пристрастием расспрашиваю Фреда — от него можно ждать всего. Он смотрит на свои ботинки и виновато переминается. Затем мы все — я впереди, они за мной несемся на кухню, и я вываливаю содержимое мусорного ведра на пол — на тот случай, если Фред выбросил их туда. Такое уже бывало.

Запах невыносимый. Вонь от протухшего мяса конкурирует за превосходство с тошнотворно приторным запахом подгнивших фруктов. Дети зажимают рты руками и в гнетущей тишине наблюдают за своей матерью, роющейся в отбросах нескольких дней давности. Двумя пальцами я извлекаю из недр ведра зловонный остов цыпленка — вдруг ключи застряли внутри? Но нет, из него выпадают лишь заплесневелые куски хлеба и сыра, твердые, как морская галька. Я задерживаю дыхание и пытаюсь не дышать так долго, как только могу, затем бегу к вытяжке, делаю вдох и вновь приникаю к клоаке. Мои руки покрыты налипшими чайными листьями из разорвавшегося заварочного пакетика.

— А вы знаете, что в нищих странах дети роются в мусоре на ужасных свалках, выискивая что-то, что можно было бы продать или съесть? — говорю я под взглядом трех пар наблюдающих за мной глаз. — Нам очень повезло. — Не похоже, чтобы я их в этом убедила.

— Мама? — Я вопросительно смотрю на Сэма. — А когда мы умрем, можно ли нас всех похоронить в мавзолее, как египтян, тогда мы всегда могли бы быть вместе…

— Мысль очень интересная. Не возражаешь, если мы поговорим об этом позднее? — отвечаю я.

— Тогда, может быть, нам надо сделать специальное место для ключей? — предлагает Джо.

Я прекращаю поиски, и какое-то время сижу на полу — среди всего этого мусорного натюрморта. Итак, ключи от дома пропали, и поскольку дверь заперта на два оборота, мы находимся в заключении. Я произношу это несколько раз громко вслух, как заклинание, сжав руками виски, надеясь на божественное провидение.

В отчаянии я звоню Кэти.

— Вылези из окна гостиной! — советует она. — Позвони в школу и предупреди, что опоздаешь, потому что кое-что забыла. Это прозвучит более правдоподобно, чем правда. Только обойдись без подробностей, а то что-нибудь ляпнешь не то, и все всё узнают.

— Как дела с архитектором? — любопытствую я — возможно, не вовремя, но с момента нашего последнего разговора прошло уже два дня. — Хотя бы вкратце.

— Мы пошли к нему, и все кончилось тем, что я провела с ним весь уик-энд, но сегодня я чувствую себя отвратительно. Думаю, что за последние три ночи мне вряд ли удалось поспать более восьми часов, и то с помощью химии. А также меня волнует то, что… э-э… в общем, у нас был экзотический секс на первом же свидании.

Тому я об этой детали, пожалуй, не упомяну. Он и так всю субботу и воскресенье разглагольствовал о преимуществах воздержания в первый месяц завязывающихся отношений.

— Кровопролитные подробности я изложу позже, — добавляет Кэти.

— Кажется, мне уже и этого достаточно, — говорю я, доставая из кухонного ящика запасные ключи от машины.

Дети в восторге — они получили приказ лезть через окно. Почему бы родителям не практиковать подобные вылазки чаще? Надеюсь, никто нас не видит, в особенности потенциальные грабители, ибо мне придется оставить окно открытым до тех пор, пока я не вернусь. То же самое касается и соседей, чьи дети ходят в ту же самую школу: подобные действия вряд ли приличествуют высокоорганизованной матери-домохозяйке, которая к тому же собирается победить на выборах, чтобы играть важную роль в жизни школы и тем самым — некую роль в развитии образования в этой стране.

— Это даже лучше, чем «Миссия невыполнима», мама! — говорит Сэм, проскальзывая сквозь узкую створку в нижней части окна и приземляясь на траву. Они стоят в саду перед домом, все держась за руки, ибо абсолютно безошибочно чувствуют: сейчас один из тех моментов, когда семье надо сплотиться. Вот так, сплоченно, они и наблюдают, как я пытаюсь вылезти из окна. Я закатала рубашку и футболку под самую грудь, чтобы уменьшить объем талии, и, извиваясь, пролезаю медленными толчками, останавливаясь, чтобы втянуть живот.

— Нам надо было натереть твой живот маслом, мама, — говорит Сэм, протягивая мне руку. — Я видел, как это делали в «Блу Питер»[33].

— Чтобы мамы пролезали в окна? — спрашивает Джо.

— Нет, чтобы помочь выброшенным на берег тюленям на побережье Шотландии, — глубокомысленно поясняет Сэм, в то время как я продираюсь сквозь заросли на цветочной клумбе.

В приподнятом настроении оттого, что мне удалось сохранить хладнокровие в кризисной ситуации, в машине я соглашаюсь включить на полную громкость диск с лучшими музыкальными темами из фильмов о Джеймсе Фонде. Мы опаздываем. Приблизительно за пятьдесят метров до игровой площадки удача оставляет меня: двигатель глохнет, и автомобиль останавливается посредине темы из фильма «Человек с золотым пистолетом». Мы сели на мель. Указатель уровня топлива в баке — на нуле. Поток машин начинает объезжать нас и спереди, и сзади. У меня появляется чувство отстраненного сознания, словно я наблюдаю за чьей-то чужой жизнью.

— Мама, тут мы сами не справимся! — резонно восклицает Сэм, понимая, что ждет нас дальше.

Я звоню по мобильному телефону Тому и спокойно объясняю ему ситуацию.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? Я на пути в Милан! — кричит он в трубку.

— Что бы ты сделал в такой ситуации? — умоляюще спрашиваю я.

— Я никогда бы в ней не оказался! — отвечает он.

Нетерпеливые водители, включая Само Совершенство через две машины позади нас, начинают беспорядочно сигналить. Я выхожу из машины, открываю капот «пежо» и делаю вид, что ковыряюсь в двигателе.

— Кажется, разрядилась батарея! — кричу я, не обращаясь ни к кому конкретно. — Есть у кого-нибудь провода большого сечения?

Я была бы незаменима во время военного конфликта, в оказании медицинской помощи на линии фронта, в преодолении последствий стихийных бедствий. Только вот в житейских мелочах я не очень-то удачлива, думаю я про себя, выкручивая свечи и протирая их тряпкой. Но к несчастью, именно эти мелочи и определяют всю мою жизнь. Я старательно ищу в карманах что-нибудь острое: при таком стечении обстоятельств мои манипуляции с двигателем — единственное, что может меня оправдать в глазах невольных свидетелей. Все, что угодно, лишь бы мне не пришлось признаться, что у меня кончился бензин.

На дороге, ведущей от школы, появляется Прирученный Неотразимец. Он идет своим мягким неторопливым прогулочным шагом. Гипса на его руке нет.

— Проблемы? — интересуется он, подходя ближе и заглядывая под капот. Он напоминает мне ковбоя. Вернее, не только он, на ковбоев бывают похожи все городские мужчины, когда им представляется редкий шанс проявить свои мужские качества. Он даже одет в клетчатую рубаху. С его языка слетают такие слова, как «прокладка», «свеча зажигания» и «карбюратор». Однако его руки остаются глубоко в карманах джинсов, которые настолько свободны, что я могу видеть краешек выглядывающих сверху серых трусов. Я отвожу взгляд, мы оба таращимся под капот.

Само Совершенство присоединяется к нам с другой стороны.

— Это бессмысленно, — говорю я, сама еще не поняв, по какому поводу.

— Что? — поднимает голову Неотразимей.

— «Ригби и Пеллер»[34], — сообщает мне поверх капота Само Совершенство, выразительно глядя мне в глаза.

— Это юридическая фирма? — озадаченно уточняет Прирученный Неотразимец. Его, кажется, не тронул этот осмотр. Он начинает снимать грязный чехол с распределительной цепи двигателя. Я по-прежнему не убеждена, что он знает, что делает. Но, по крайней мере, я могу за ним спрятаться. Он протягивает что-то вымазанное маслом нашей помощнице. Ее наманикюренные пальцы все в смазке.

— Немного похоже на одно из парафиново-масляных средств «Мишлен», — умозаключает Само Совершенство, подозрительно глядя в мотор.

В зоне видимости появляется Буквоедка. Она пытается придать чертам своего лица выражение лицемерного сочувствия — между бровями морщина, рот слегка приоткрыт, но ей так и не удается сделать незаметным откровенное самодовольство.

— О, бедняжка! — восклицает она, оглядывая образовавшуюся из-за нас пробку. — Вы живете так близко, что могли бы ходить пешком.

— А каблуки? — живо реагирует наша привлекательная мамочка, в раздражении постукивая каблучками туфель от Кристиана Лабутена.

— Как же вы тогда водите машину? — озадачивается Буквоедка.

— Очень просто. В тапочках. А туфли надеваю здесь, — отвечает Само Совершенство.

Появляется директриса, чтобы разобраться, из-за чего шум и всеобщее столпотворение.

— Здравствуйте, миссис Суини, — приветствует она меня. — Я уже издали узнаю вашу машину.

— Что ты делаешь, мама? — кричит Сэм, опуская стекло.

Ох, я и забыла, что у меня в машине дети.

— Я нашел ключи! Они были за спинкой сиденья! Здорово, правда? — кричит Джо из другого окна.

— Замечательно, дорогой! — кричу я в ответ.

Дорога наполняется звуками песни «Никто не делает это лучше тебя».

— Скажи «Бэби, ты самый лучший»! — кричит в ответ Джо.

— Какие услужливые дети, — холодно произносит Буквоедка.

Могу поклясться, мысленно она составляет опись всех этих происшествий.

— Приглуши музыку, мы не слышим друг друга и не можем обменяться мыслями! — кричу я нарочито весело.

— Но тебе не нужно обмениваться мыслями, тебе нужно просто пойти и принести из гаража бензин, — возражает Сэм. Он всегда отличается здравомыслием.

Все застывают на своих местах.

— Ты хочешь сказать, что у вас кончился бензин? — спрашивает Прирученный Неотразимец, хватаясь за голову выпачканными в масле руками.

— Это именно то, о чем я говорила, — с сарказмом произносит Буквоедка. — Будет катастрофа, если ее изберут в родительский комитет. Никакой надежности!

— Послушайте, я отведу детей в школу, — говорит Прирученный Неотразимец.

— Спасибо, — бормочу я, пока Сэм и Джо наперегонки вылезают из машины.

— А я довезу вас до гаража, — предлагает Само Совершенство.

— А я организую людей, чтобы откатили машину к обочине, — завершает благотворительный список директриса.

— А я пойду готовить мою победную речь для сегодняшнего вечера, — задирает нос Буквоедка и оставляет нас стоять на тротуаре.

— Мой голос вы все равно получите, — улыбается мне Само Совершенство, пока я закрепляю детское кресло с Фредом на заднем сиденье ее автомобиля. — Школьная жизнь была бы намного менее скучной, если бы за нее отвечали вы.

Двусмысленный комплимент! Но я слишком поглощена изучением задней части кабины, чтобы возразить. Прежде всего тут есть телевизионные экраны, вмонтированные в спинки кресел, и целая коллекция дисков, каждый лежит в соответствующем футляре в небольшом отсеке позади ручного тормоза. За каждым сиденьем — прозрачный кофр с карманами различной формы и разного размера. В одном лежат ручки. В другом — бумага. Есть тут и книги. Все размещено в строгом порядке и симметрично. Очень приятно для глаз.

— Думаю, это, скорее, Пит Мондриан[35], чем Трэси Эмин, — говорит она, продолжая мне улыбаться, когда я забираюсь на пассажирское кресло рядом с водительским. — Но только это работа моей няни.

Я захлопываю дверь, и наступает молчание. Мне кажется, что я в другой галактике, здесь даже пахнет по-другому! Я глубоко вдыхаю и закрываю глаза. Еще даже нет девяти.

— Смесь розмарина и лаванды, — слышу я. — В зависимости от настроения я использую разные ароматы. Этот, например, называется «Чашка ароматного чая по дороге в Марракеш».

Я фыркаю от смеха, но гостеприимная хозяйка не шутит.

Она вынимает из перчаточного ящичка и вручает мне «Рискью ремеди»[36] от доктора Баха. Если бы она достала оттула завод по производству кастрюль или тарелку засахаренного желе, как из пещеры Аладдина, я бы не сильно удивилась.

— Хотя не думаю, что найдется кто-то, знающий противоядие от этой женщины, — усмехается она.

Мы едем в ближайшую автомастерскую, я покупаю канистру бензина, и она отвозит меня назад к машине. Все очень просто. Если бы только был кто-то, кто бы меня организовывал, все могло бы быть совсем по-другому.

Позже в этот же день я запираюсь в ванной комнате, чтобы подготовиться к предстоящему вечеру. Я размышляю о том, каким образом это утреннее несчастье может повлиять на события. С одной стороны, оно дало повод Буквоедке распространять обо мне ложные слухи, в которых я представала бы в анекдотических ситуациях, демонстрирующих мою некомпетентность. С другой стороны, оно указывает на мою человеческую обычность, чего в ней-то как раз и нет.

Когда Том отсутствует, я могу сколь угодно долго предаваться омовениям. Сегодня я к тому же размокала в лавандовом масле, которое любезно вручила мне утром Само Совершенство со словами: «Вам оно требуется больше, чем мне». Я чувствую, как оно пропитало мою кожу, так что, если вспотею, стану сладкой, а не соленой от пота. Внизу моя свекровь Петра занимается детьми.

Пока наполнялась ванна, я поговорила с Томом. Его голос звучал бодро и весело. Он уже побывал на объекте, и подрядчики наконец-то приступили к земляным работам для закладки фундамента под его библиотеку. Он сообщил также, что читает сейчас небольшой рассказ какого-то аргентинского писателя — ему дал его коллега.

— Невероятно! Рассказ об идее строительства библиотеки в образе вселенной: несколько сомкнутых шестиугольников! Именно так я и задумал это здание!

Я предприняла попытку выслушать его монолог, отчасти потому что уже целую вечность не слышала, чтобы Том с таким энтузиазмом говорил о проекте, но большей частью из-за того, что это могло бы оказаться полезным в разговоре с Неотразимцем.

— А рассказ этот не был экранизирован? — спросила я с затаенной надеждой.

— Нет, — ответил Том, видимо, удивленный моим вниманием. — Это короткий рассказ, и главное действующее лицо — сама библиотека. Как бы то ни было, желаю тебе удачи сегодня вечером, Люси, если ты уверена, что это именно то, чего ты хочешь!

Я моментально лишаюсь мужества и не знаю, что ответить.

— Послушай, я уверен, что бы ни случилось, это будет незабываемо! Мне пора, мы собираемся совершить налет на мини-бар перед обедом.

Всякий раз, когда я начинаю волноваться из-за предстоящего, я подставляю ноги под горячий кран и держу до тех пор, пока это становится настолько невыносимым, что любые проблемы отступают. Моя кожа сморщивается, следы от растяжек на животе краснеют так сильно, что я приобретаю пятнистость расплавленного сыра стилтон. Я давно отреклась от своего живота. Он обречен на существование в темноте, навсегда спрятанный от посторонних глаз. Теперь я понимаю, почему пожилые леди имеют обыкновение закутывать себя во всякие бельевые приспособления с молниями и шнуровками, чтобы лишить свободы отбившиеся от рук части тела.

Под водой мои груди приятно упруги. Это мои надежные подруги, заслуживающие доверия союзницы в случаях, когда мне необходимо возродить уверенность в себе и ощущение молодости. Остальные части моего тела пошли против меня, и потребуются годы, чтобы обуздать эти революционные элементы и взять под контроль. Наиболее вероятный сценарий — медленное падение моей власти. Иногда я изо всех сил пытаюсь восстановить форму и сбросить несколько фунтов. Но избавление от излишков плоти требует такой степени самоконтроля, которой мне просто не достичь.

Когда я выплываю из ванны и бросаю взгляд на электронные часы, то понимаю, что в запасе у меня осталось менее получаса. За это время я должна собраться и дойти до школы. Электронный будильник Тома выглядит бесконечно одиноким и покинутым, сиротливо тикая на прикроватном столике, отвергнутый в пользу стареньких металлических часов с кроличьей мордой и истрепанными ушами, которые Том взял с собой. Осталось светлое овальное пятнышко на слое пыли на том месте, где они стояли, и я представляю себе их нелепое водворение в номере минималистского отеля в Милане. Том и не подумает спрятать их в шкаф, если к нему зайдут его коллеги. Скорее всего, они решат, что очень мило со стороны средних лет мужчины путешествовать с будильником восьмилетнего сына. А на тех молодых одиноких женщин, о которых он упомянул однажды вечером, это произведет особое впечатление.

Одна из величайших головоломок жизни такова, что формула «мужчина плюс дети» неизменно означает нечто большее, чем просто сумму этих слагаемых, увеличивая значение обеих составляющих, тогда как в уравнении «женщина плюс дети» первая обычно теряет в цене. Чаще всего она непривлекательна — внешне, внутренне, сексуально.

Может быть, это звучит неправдоподобно, но я никогда не беспокоилась относительно того, что Том будет обольщен и собьется с пути истинного во время подобной поездки. Размышлять о таких перспективах мне кажется занятием мелочным, тогда как есть множество более насущных забот. Кроме того, он вообще столь поглощен своим проектом, что все постороннее воспринимает как досадную помеху. «Дьявол в деталях», — всегда говорит он. Планы должны быть досконально проработаны, и в них должны быть учтены мнения инженеров-проектировщиков и клиентов, а их требования отнюдь не редко бывают диаметрально противоположны. Так что Том в последнее время никогда не бывает охвачен страстью больше, чем когда занимается таким вот крупным муниципальным проектом, как этот. Несколько лет назад двухэтажные стеклянные расширения и перестройка чердаков еще могли бы его удовлетворить, но для такого архитектора, как мой муж, размер определенно имеет значение; сейчас его внимание мог привлечь лишь дом в целом — не меньше.

Вот бы и мне ритм повседневной жизни доставлял такое же удовлетворение! Возможно, немного ответственности несколько освежит во мне ощущение смысла жизни.

Три минуты, ушедшие на вытирание, истекли, и мне нужно принять решение, что надеть. Я выбрала из разбросанной на полу одежды черный с длинным с рукавами и V-образным вырезом топ, правда, не сразу — он оказался под кроватью, и я долго искала его. Облачившись, наконец, в желаемое, я натягиваю привычные джинсы и чувствую себя готовой; накрашусь уже по дороге.

Мне звонит Петра:

— Люси, ты можешь опоздать.

Я несусь по лестнице, прыгая через две ступени. Она стоит внизу, окруженная внуками. Лицо у нее укоризненное. Она не одобряет уход невестки вечером без супруга, даже если та идет на школьное собрание. Я тихо радуюсь, что еще не успела наложить косметику.

— Не разобрать ли мне белье? — осторожно спрашивает она. — Или погладить? Что делает Том, если не находит утром готовой рубашки?

— Ну, он либо гладит ее сам, либо, если действительно нет времени, покупает по дороге новую. — Я не особенно вдумываюсь в то, что говорю. — И в самом деле, будет здорово, если вы покорите эту вершину. Не помню, когда я в последний раз видела дно бельевой корзины.

— Люси, думаю, если бы ты могла назначить один день для стирки, а другой — для глажки, все проблемы бы отступили, — говорит мне свекровь.

Интересная теория! Но не та, которую хочется немедленно реализовать, думаю я про себя.

— Она выиграла очко, мама! — Это, как всегда, Сэм, в попытке мне помочь.

— Я могу остаться до завтрашнего утра, если хочешь, и помочь тебе рассортировать белье, — говорит Петра, открывая входную дверь и выталкивая меня в неласковый вечерний холод. — Удачи. Наверное, это неплохо, что ты собираешься взять на себя новые обязанности, хотя меня волнует, как ты будешь со всем справляться.

Я решаю ехать на машине — это ограничит прием спиртного, если я действительно пойду в паб, к тому же мне требуется зеркало, чтобы накраситься: я сделаю это на светофоре.

В тяжелые двери школы я вхожу последней. И останавливаюсь в холле, чтобы посмотреть на рисунки детей. Они рисовали себя, и я ищу автопортрет Джо. Меня поражает то, что в отличие от других детей, которые нарисовали свои головы непропорционально большими по сравнению с туловищем и беспомощными конечностями, рисунок Джо, во-первых, маленький, пожалуй, вполовину меньше, чем у всех остальных. А во-вторых, в нем огромное количество деталей: веснушки, зубы, ноздри, кудряшки, красные губы и даже маленькая родинка на подбородке. Сама же голова крохотная. Что бы это могло значить? Должно быть, это связано с какими-то страхами, что он станет совсем маленьким. Но Джо не намного отстает в росте от одногодков. Надо поговорить с учительницей и, может быть, позвонить Марку, он должен сказать что-нибудь толковое по этому поводу. Дети не его специализация — у него нет даже пока своих, — но он никогда не отказывается поболтать о подсознании племянников.

У меня пищит телефон, и я открываю текстовое сообщение. От Эммы. Ей требуется безотлагательная беседа по поводу новой запутанной ситуации в ее сверхсложной любовной жизни. Очень мило! Она не помнит о том, что значит для меня сегодняшний вечер, хотя и была свидетельницей того, что Кэти добавила мне еще одну заморочку к уже существующей замысловатой коллизий.

— Видишь ли, я балансирую на грани того, чтобы потерпеть крах или стать столпом общества, — шепчу я в телефон, чтобы ей стало ясно: долгой болтовни у нас не получится — я должна вжиться в роль респектабельной мамаши троих детей.

— Ах, как жаль, Люси, я просто не знаю, как быть! — Она почему-то шепчет.

И я представляю ее стоящей в углу офиса спиной к столу. Хотя она отделена от других собственной стеклянной раковиной, дверь туда всегда открыта, и она убеждена, что журналисты, которые, естественно, имеют большой опыт по части чтения материалов вверх тормашками на всех соседних столах, обладают также врожденной способностью читать и по губам.

Я удаляюсь в детский туалет в дальнем конце холла, готовая к ее кризисной ситуации. Здесь очень холодно. Окна полуоткрыты, но этого все равно недостаточно, чтобы выветрился стойкий запах хлорной извести и мочи. Моча преобладает, определяю я. Чтобы дать свой краеугольный совет, я захожу в кабинку с невысокими стенками и сажусь на краешек крохотного унитаза, придерживая одной ногой дверь с низко привинченной латунной ручкой, чтобы она не открывалась. Мне слышно, как родители по одному проходят в классную комнату для голосования.

— Люси, помнишь, я рассказывала тебе, что у Гая были фантазии насчет секса втроем, с двумя женщинами? — шепчет Эмма.

— Так зовут твоего банкира? — уточняю я.

Она никогда не упоминала его имени. Еще один признак того, что их отношения переходят в новую фазу! Она не ответила на вопрос.

— Он перестал говорить об этом некоторое время назад и перешел к разговорам о сексе в общественных местах, однако внезапно снова стал одержим прежней идеей!

— Это фантазия каждого мужчины — секс с двумя женщинами, — я еще сильнее наклоняюсь вперед, продолжая шептать в телефон, — особенно женатого мужчины, отца четверых детей. Но это не означает, что он действительно будет заниматься этим. Во всяком случае, ты никогда не должна соглашаться на такое, даже под влиянием момента.

— Ну, я думала, это только фантазия, и была не прочь поддерживать ее! Однако он позвонил и сообщил, что пригласил девушку, которую он нашел на каком-то интернет-сайте, и что она придет сегодня вечером. Жене он сказал, что уехал в Париж. И что мне делать? — Она в совершеннейшем смятении.

Какое-то мгновение я раздумываю.

— Скажи ему, что ты съела бразильский орех и у тебя сыпь. Это позволит тебе выиграть время, а затем мягко заставь его перенести все на более поздний срок, до тех пор, пока ты окончательно не решишь, что передумала. К тому же неплохо бы понять, что он в ней нашел. Ты не хочешь себе ее представить? Я тебе позднее перезвоню.

Я выключаю телефон и еще несколько секунд сижу, чтобы успокоиться. Потом слышу у раковины шум. Здесь кто-то есть! Я осторожно встаю в полный рост, чтобы выглянуть поверх двери. Я действительно не одна. Шум производил Прирученный Неотразимец. Он снял велосипедный шлем и рубашку и с расстояния не более двух метров теперь предъявлял миру в моем лице свой в хорошем состоянии торс, покрытый слабым загаром. К счастью, в тот момент, когда я его обнаружила, его голова была скрыта рубашкой. Я невольно ахаю и, потрясенная, прихлопываю рот рукой, ныряя вниз. Но дверь не достает до пола! Он может увидеть мои ноги.

Я вскакиваю на унитаз и приседаю. Однако менее чем через минуту мои ноги начинают нестерпимо болеть, так что мне приходится стиснуть зубами собственный кулак и кусать костяшки пальцев в попытке заглушить боль в икрах и верхней части бедер. Моля об освобождении из этого лилипутского кошмара, я думаю, что не заслуживаю такой участи. Интересно, когда он вошел? Если мне повезло — везение, кажется, сейчас не на моей стороне — это произошло в момент окончания моего разговора с Эммой.

Я приподнимаюсь и снова бросаю взгляд поверх двери, готовая сразу же нырнуть вниз. Я застаю его в тот момент, когда он снимает велосипедные штаны, чтобы надеть джинсы. На нем те самые серые трусы, которые я мельком видела нынче утром. Вопреки намерению я смотрю на него достаточно долго и успеваю заменить, что вся эта велосипедная одержимость подарила ему сильные, крепкие ягодицы.

Я делаю движение спрятаться, но теряю равновесие и сваливаюсь со своего насеста. Он оборачивается и осторожно открывает дверь в мою кабинку.

— Люси, ради Бога, что вы здесь делаете? С вами все в порядке? — Он наклоняется надо мной и протягивает мне руку. Другой рукой он поддерживает свои джинсы. Его рубашка совершенно расстегнута, и, когда он вытаскивает меня из тесного пространства унитаза, мое лицо касается его живота. Это очень интимный момент, но я не чувствую ничего, кроме ужаса и смущения. Это больше похоже на короткое замыкание, чем на начало контакта.

— Я репетировала свою торжественную речь, — говорю я, отряхивая джинсы и стараясь не смотреть на его нижнее белье.

— Она столь сногсшибательна? — улыбается он.

Я вылетаю из туалета и выхожу на улицу, на игровую площадку, чтобы немного отдышаться.

Когда я вхожу в класс, собрание уже идет, и единственное свободное место — это детский стульчик между нашей Самим Совершенством и Прирученным Неотразимцем. Под взглядом присутствующих я пробираюсь к этому месту. Что там происходит рядом с учительским столом у доски, мне не видно.

Неотразимец смотрит на меня сверху вниз, все еще улыбаясь, но теперь его улыбка уже смущенная.

— Вы пропустили голосование, Люси! Она выиграла с минимальным преимуществом. Вас выбрали секретарем, меня казначеем. — Он бросает тревожный взгляд на Буквоедку. — Она вселяет в меня страх.

Само Совершенство наклоняется и подтверждает, что голосовала за меня, — только забавы ради, думаю я.

— Пожалуйста, могу я попросить вашего внимания? — одергивает нас Буквоедка. — Люси, вы, вероятно, хотите сделать записи для отчета? — педагогически произносит она, передавая мне бумагу и ручку.

— Полно, не обращайте внимания, Люси, — шепчет мне в ухо Неотразимец, — я слышал, что любовь втроем — банальная мужская фантазия. Вы все еще хотите пойти куда-нибудь выпить? Мне, например, это просто необходимо, после всего этого.

Глава 8

По одёжке протягивай ножки

Не о таком, не о таком я мечтала. И совсем не такого вечера я ждала. И это совсем не та жизнь, которую я себе представляла. Когда оканчивается собрание, Прирученный Неотразимец делает вид, что уходит один. Я очень волнуюсь, потому что знаю — он ждет меня где-то на улице. Я медленно собираю свою сумку, болтаю с кем-то и иду к выходу.

Где-то ближе к Фитцджонс-авеню я обнаруживаю его под кустом цеанотуса, который разросся так, что превратился из аккуратного украшения на отведенном ему участке земли в спокойном пригородном саду в буйные заросли, раскинувшиеся во все стороны в виде причудливых арок, перевесившихся через тротуар. Свет уличного фонаря выхватил из мрака пару знакомых кроссовок «Конверс», и я про себя поздравляю его с тем, что он сумел найти это вечнозеленое убежище, раскрывшее свои объятия, дабы принять участие в нашей интриге.

Он вылезает из-под куста.

— Люси Суини, осмелюсь предположить… — Услышав такое обращение, я начинаю смеяться, несколько нарочито, но быстро прекращаю, вспомнив, что его фамилия совершенно вылетела у меня из головы. Я помню только, что там фигурировала какая-то рыба, но никак не могу вспомнить, какая именно.

«Роберт Код, Роберт Хэддок, Роберт Хэйк, Роберт Дори[37]», — перебираю я мысленно варианты. Это должна быть рыба, обитающая в Северном море.

— Роберт Басс[38], — подсказывает он.

В ужасе я осознаю, что кое-что, видимо, произносила вслух. Наступает пауза.

— Я работаю над иллюстрациями к детской книге, — слышу я собственный голос с объяснительной интонацией.

— Очень увлекательно.

— Это главные персонажи. Такая аллегория о сокращении рыбных ресурсов в Северном море.

— А злодей там есть?

— Кроуфорд Крейфиш[39], — отвечаю я, — американский импорт. — И умолкаю, испуганная и в то же время впечатленная собственной способностью столь вдохновенно врать в случае необходимости. Я знаю, что правда в большинстве случаев субъективна, и смело вступаю в новую для себя область обмана.

До шумного паба идти недалеко. Мы минуем его каждый день по дороге в школу. Сейчас мы преодолеваем это расстояние, перебрасываясь банальными фразами, и даже как бы стараемся внутренне сжаться, чтобы сделаться незаметными. Когда мимо проезжает какая-нибудь машина, мы, не сговариваясь, утыкаемся взглядами себе под ноги. Паб расположен на тихой улице в жилом районе. На тротуаре у входа тоже стоят столы и лавки. Пара спокойных терпеливых собак с длинной лохматой шерстью привязаны тут же кожаным поводком. Завидев нас, они поднимаются и начинают приветливо вилять хвостами. Роберт Басс нерешительно приоткрывает дверь, и я догадываюсь — он осматривает помещение, дабы удостовериться, что там нет никого из знакомых. Кажется, он весьма искушен в этом темном искусстве двойной игры!

Многоголосица и гнусавые звуки одной из ранних песен группы «Оазис» оглушают нас и чуть не заставляют покинуть заведение. Когда я была в этом пабе в последний раз — почти шесть лет назад, — тут на полу лежал грязный ковер, а бежевые стены были покрыты тонким слоем никотина, так что если провести по ним пальцем, оставался светлый след. Под потолком висело облако табачного дыма, а подушки на скамьях были сбитыми и в буграх. Здесь подавали всевозможные рулеты, тушеные овощи и жаркое из креветок с чесночным соусом.

Теперь вместо отвратительных, землистого цвета ковров с невнятным геометрическим узором — чистые деревянные полы. Вместо скамеек — массивные лавки и деревянные стулья с прямыми спинками. В баре подают оливки, кешью и овощные чипсы. Все чисто, светло и опрятно, однако менее уютно. Мягкая обивка скрадывала шум. Теперь ему некуда деться, он отскакивает от одной поверхности, ударяясь в другую, как в эхо-камере. Сидящие за столами, даже те, кому нет еще и тридцати, прикладывают к ушам ладони, чтобы услышать собеседника.

Я вижу, что из-за небольшого круглого столика в углу поднимается пара и уходит. Я устремляюсь к освободившейся лавке, которая, возможно, провела сотню-другую лет в какой-нибудь маленькой сельской церквушке на востоке-Англии. Я думаю о том, что Англия здесь так же неуместна, как и мы. На спинке этой деревянной реликвии вырезаны фигуры святых, облаченных в одеяния, с тщательно проработанными складками; эти складки, когда мы садимся, больно впиваются в наши затылки. Лавка невысокая, узкая и совершенно неудобная. Это немедленно принуждает нас к физической близости. Мы прислоняемся друг к другу, как пара старых деревьев, которые в течение многих лет вынужденного тесного соседства опираются друг на друга, чтобы не упасть. Наша же проблема в том, что, найдя себе свободное место, мы теряли возможность двигаться. Когда он скрещивает ноги, я утрачиваю равновесие и налегаю на стол, если я наклоняюсь вперед и отодвигаю свое плечо, он в образовавшейся пустоте начинает куда-то соскальзывать.

Роберт Басс говорит, что почти никогда не ходит в пабы, потому что не выносит табачного дыма. Я соглашаюсь и ногой пододвигаю пакет «Джон Плэйер» потеснее к своей сумке, под самое ее дно. Видимо, действительно прошло много времени с тех пор, как каждый из нас наведывался сюда, поэтому некоторое время мы просто сидим и озираемся.

— А не сообщить ли Буквоедке, что мы выходим из игры? — говорю я, изучая подставку под пивную кружку. — Все это полный абсурд. Она из тех, кто никогда не отказывается от работы — таким просто некуда девать энергию.

— После собрания директриса приперла меня к стенке, и знаете, что сказала? Конечно, не для чужих ушей. Что она была бы очень нам признательна, если бы мы согласились на эту работу. Для того чтобы «обуздать крайности» — это ее слова, не мой, — объясняет Роберт Басс, сооружая сложную конструкцию из пивных подставок на своей стороне стола. — Это было бы, по ее словам, «проведением политики по снижению вреда». Она голосовала против нее. Она голосовала за вас.

— Значит, мы должны довести дело до конца? — Я стараюсь, чтобы в моем голосе не звучало окончательного согласия.

— Да, — говорит он. — Буквоедка собирает нас у себя на следующей неделе по поводу празднования Рождества. Мы могли бы пойти вместе. — Он улыбается мне незаметной полуулыбкой, при этом его нижняя губа выдается вперед, словно он пытается сдержать себя, чтобы не рассмеяться. Я не отваживаюсь поднять на него глаза, понимая, что добром это не кончится: стоит мне встретиться с ним взглядом, и мои бастионы сдадутся без боя. Я начинаю отщипывать кусочки от пивной подставки.

Он за мной наблюдает, и я чувствую жар его лица, обжигающий мою левую щеку. Чтобы повернуться к нему, требуется нечто большее, чем простой поворот головы на двадцать градусов. Малозаметные движения иногда говорит гораздо более красноречиво, чем определенные жесты, особенно состоящим в браке людям. Я все же поворачиваю голову и натыкаюсь на его пристальный взгляд. Мы смотрим друг на друга, не говоря ни слова, несколько дольше, чем нужно. Затем оба одновременно начинаем говорить.

— Кажется, надо пойти и принести нам выпить! — Это говорю я.

Он говорит, что ему надо позвонить помощнице по хозяйству и предупредить ее, что он вернется поздно. Жена его все еще на работе.

— Она почти никогда не возвращается раньше десяти, а в семь тридцать утра уже уходит. Иногда я ее не вижу по нескольку дней, мы общаемся по электронной почте или записками, на кухне их целые тома, — сообщает он. В его голосе не слышно ни малейшего оттенка горечи. Только констатация факта. Настоящие постсовременные виртуальные отношения!

Маленький столик весь в клочках от пивной подставки. Сначала она была разорвана пополам, затем превращена в крошечные ошметки, они слетают на пол, сдуваемые потоком воздуха от проходящих мимо людей. Я вспоминаю другие аналогичные случаи, много лет назад, когда терзание пивных подставок было полезной деятельностью, помогавшей мне во время тяжких выяснений отношений.

Я встаю, чтобы отойти к бару. Свекрови звонить я не буду. Она, вероятно, уже в постели, потому что, несмотря на все ее торжественные заверения, что она ни за что не уснет, пока мы не вернемся домой, мы еще никогда не заставали ее бодрствующей в тех редких случаях, когда пропускали наступление нашего комендантского часа. А, кроме того, даже намек на ничтожные отклонения от согласованного плана может спровоцировать сейчас неадекватную реакцию. А это не в моих интересах.

Я ввинчиваюсь в толпу у стойки, пробиваюсь вперед и с надеждой жду — как те собаки на улице. Я подпрыгиваю, встаю на цыпочки, машу рукой, даже взбираюсь на латунные перила у основания стойки — это делает меня почти на полфута выше. Но меня по-прежнему не замечают.

Какая-то девушка подходит и встает рядом. На вид ей около двадцати, на ней серебристое коротенькое платье и высокие, до колен ботинки; она без колгот, хотя на улице, мягко говоря, не лето. Ее длинные темные волосы без затей струятся по плечам — чтобы добиться такой изысканной небрежности, времени ей, как я понимаю, потребовалось немало. Бармен уже тут и принимает у нее заказ. По другую сторону от меня какой-то мужчина, не отрываясь от мобильного телефона, заказывает напитки. Я оглядываюсь. Роберт Басс взирает на меня с блуждающей по лицу насмешкой. Я пожимаю плечами и отдаюсь ожиданию. В голову лезут воспоминания о том, как я однажды с такой же страстью изничтожала в пабе пивные подставки.

Почему иной раз бывает так трудно собрать даже скелет того, что произошло вчера, в то время как события десятилетней давности легко всплывают в памяти, поражая богатством самых мелких подробностей. Это было ровно одиннадцать лет назад. Мы с Томом тогда только обосновались в квартире на западе Лондона. Однажды вечером, в один из первых дней существования в новом обиталище, я вернулась домой с работы довольно поздно, около одиннадцати, к тому же слегка выпив. Вообще-то это не было поздно, можно даже сказать — раньше, чем обычно. Просто на следующее утро мне предстояло ехать в Манчестер, и мои друзья запихнули меня в такси, наказав пораньше лечь спать. Том в тот вечер собирался пойти куда-то с друзьями. Ничего особенного. Мы были настолько поглощены всем происходящим, что делали только общий набросок очертаний нашей жизни, детали прорабатывали позже.

Наша улица, когда таксист повернул на нее, оказалась перекрытой полицейским автомобилем — недалеко от Аксбридж-роуд случилось вооруженное ограбление, и нас отправили в объезд. Пока мы медленно объезжали полицейский заслон, я глазела по сторонам. Мое внимание привлекла какая-то парочка. Мужчина полусидел на низкой ограде небольшого одноквартирного дома, а женщина, которую он прижимал к себе, стояла между его ног, так что нижние части их тел соприкасались. Еще даже до того, как я увидела лицо мужчины, я поняла, что это Том. Я узнала эту его экономию движений — как он проводил рукой вверх-вниз по телу женщины, как перебирал пальцами мелкие завитки волос на ее шее, скользил по вырезу кофточки на груди. Вот женщина гибко откинулась назад, и их лица сблизились в поцелуе…

Я велела водителю остановиться. «Мне срочно нужно позвонить», — пробормотала я. Это было на заре эры мобильных технологий, и телефоны были не в пример нынешним — мой почти полностью закрывал профиль, если отвернуться. Я сжалась в комок на заднем сиденье и лихорадочно набрала номер Кэти.

— Это я, — прошептала я в трубку, несмотря на то, что никакой опасности быть услышанной Томом не было.

— С тобой все в порядке, Люси? — озаботилась она, ибо я не знала, что сказать дальше. Наконец пришли слова:

— Со мной? Думаю все отлично. Я сижу в такси и наблюдаю, как Том очень интимно общается с какой-то женщиной. Даже чрезвычайно интимно, если принять во внимание, что они устроились на самом виду. К тому же менее чем в ста ярдах по прямой от нашей квартиры…

— А поподробнее? Говори яснее! — потребовала она.

— Хорошо. Я вижу, как он целует женщину. Я надеюсь, что это женщина, поскольку альтернатива была бы ужасна: я думаю, по-настоящему бисексуальными могут быть только женщины, мужчины же, которые колеблются в обе стороны, несомненно, геи, хотя встречаются исключения…

— Люси, — прервала меня Кэти, — я знаю, это тяжело, но, пожалуйста, ближе к делу!

— Хорошо, — начала я снова. — Я вижу, как он целуется с темноволосой женщиной. На ней мини-юбка из грубой хлопчатобумажной ткани, с пуговицами впереди, маленький топ и шлепанцы. А поцелуй у них из тех, что является прелюдией к гораздо более близким отношениям. Причем так целуют и возбуждают только недавних знакомых, так что это не старая связь. Сейчас они идут в сад за домом. Остальное я могу лишь вообразить.

— Ты уверена, что это он? У тебя же близорукость, — сказала Кэти.

— Конечно, уверена, они были совсем рядом, я могла бы даже дотронуться до кого-то из них через окно.

— Это ужасно, Люси. Какая гадость! — услышала я в ответ.

— Но есть и еще проблема, кроме, разумеется, самого факта; мы с ней противоположности, и я, кажется, узнала ее, — продолжила я. — Она была на одной из вечеринок у Эммы. Предполагаю, что они вместе работают.

— А на вечеринке они разговаривали?

— Ну, я заметила, что он действительно с этой женщиной какое-то время поговорил, но не придала этому значения.

— И что ты собираешься делать? Мне приехать?

— Нет, не беспокойся, я как-нибудь справлюсь. Я хотела только рассказать тебе — это помогает. Позвоню тебе завтра. — Я продолжала вглядываться в близлежащие кусты, зная, что Том и эта женщина там. Мне очень хотелось выскочить из машины и караулить их здесь, пока они меня не заметят. Однако я понимала, что одно дело знать о любовной связи, другое — наблюдать ее воочию. Второе гораздо невыносимее. И подслушивание, как кто-то занимается сексом, острее для восприятия, чем наблюдение с выключенным звуком.

Итак, вот что я сделала, хотя никогда и никому об этом не рассказала, в течение нескольких последующих месяцев довольно вызывающе играя роль оскорбленной добродетели. Я чувствовала, что могу выдержать все, пока у меня есть эта тайна.

В общем, вместо того чтобы продолжить путь домой, и попросила таксиста отвезти меня обратно на работу и подождать двадцать минут на улице. Когда я приехала, застолье в Зеленой комнате — невзрачном, скучном и душном помещении для переговоров в цокольном этаже под студиями — все еще продолжалось. Мы каждый вечер завершали здесь рабочий день, заканчивая работу над «Вечерними новостями», — вместе с гостями, которые приходили на программу, поедая рыхлые волованы[40] и обветренные сандвичи, ждавшие нас тут часами.

Мои коллеги не были удивлены. Увидев меня снова, никто из них не удивился, все даже обрадовались, а один — я это знала наверняка — больше всех.

За это время человек этот стал достаточно известным кинорежиссером, и потому я не упоминаю его имя. Хотя теперь в это трудно поверить, но тогда мы оба были старшими режиссерами на Би-би-си, и между нами были некие случайные отношения, колеблющиеся между женским соперничеством и откровенным флиртом. Тот вечер оказался особенно напряженным. Пленку о нелегальных иммигрантах, найденных мертвыми в кузове грузовика в Кенте, я успешно сдала в 22.28, за две минуты до выхода программы в эфир, обойдя тем своего конкурента, а заполнив его пробел в главных новостях, заслужила редкую и потому особенно ценную похвалу Джереми Паксмана.

В Зеленую комнату я вошла в состоянии, которое трудно определить словами. Задним числом я понимаю, что это была смесь отчаяния и эйфории. Мой соперник подошел ко мне, и мы возобновили беседу, оборванную на полуслове менее часа назад. Он сказал, что утром летит на неделю в Косово.

— Знаю, что живу я далековато, но не поехать ли нам ко мне? — с ходу предложил он, едва я открыла рот, чтобы что-то сказать. Вот так просто! Без всяких там предисловий. Жил он действительно на отшибе, так что вторая моя за этот вечер поездка на такси была заполнена продолжительными поцелуями и объятиями. Водитель наблюдал за нами в зеркало. Приехав, мы тайком прокрались в дом, чтобы мое появление осталось незамеченным для соседей. У него была подружка, на которой он впоследствии женился, но в то время они вроде жили порознь.

В одну эту ночь мы вложили всю страсть многих месяцев неуемного флирта и сознание того, что это никогда больше не повторится. У него вырвалось, что он любит меня. На что я ответила, что на самом деле он любит всех женщин, меня же забудет, едва лишь познакомится со своей переводчицей-косоваркой. Он взглянул на меня: о том, что сообщил мне о поездке, он уже забыл. Я решила, что это как раз подходящий момент, чтобы вызвать такси и уехать домой.

Когда я вернулась, наконец, в нашу квартиру, Том был в постели и делал вид, что спит. Его рубашка лежала аккуратно сложенной на стуле; я наклонилась и понюхала воротничок: мои ноздри втянули слабый запах «Опиума» — обонятельный фон почти всех любовных отношений в девяностых. Том преувеличенно радостно приветствовал меня, и все кончилось тем, что у нас был секс. Ни один из нас не спросил другого, где был. Следующие три недели я промаялась в тревоге: вдруг я забеременела, а отцом ребенка может быть вовсе не Том? Я дала себе слово никогда больше не попадать в подобные ситуации; в отличие от Эммы, которая частенько попадала в разные запутанные любовные ситуации многоугольника самых сложных конфигураций — от трех до шести углов — я бы в них не вписалась. «Моногамия — это больше по мне», — решила я.

На следующий день, порывшись в карманах Тома, я нашла номер телефона, нацарапанный на каком-то кусочке бумаги полудетским почерком. Код номера был тот же, что и у Эммы. Я позвонила ей и объяснила ситуацию. Она назвала мне имя. Джоанна Сондерс. По слонам Эммы, она работала у них в торговом отделе. И тут я поняла: оказывается, довольно легко преисполниться ненависти даже к тому, с кем ты никогда не встречался.

Эмма, на карьерной лестнице стоявшая гораздо выше Джоанны Сондерс, организовала для нее встречу со мной — за ленчем, сказав, что я оптовый торговец и могу быть им полезна. Мы встретились в пабе.

Я пришла с приклеенной улыбкой — ее я старательно репетировала по дороге, глядя в зеркальце; войдя, я села напротив нее за маленький круглый стол. Не успели мы поздороваться, на меня пахнуло знакомым ароматом духов. Это отозвалось во мне болью. Я сразу перешла к делу, ибо необходимость светской беседы в таких случаях невелика.

— Я невеста Тома, — сказала я.

Мне еще не приходилось видеть, чтобы кто-то выглядел до такой степени изумленным. Ее лицо как бы раскололось на множество фрагментов, и каждый отражал какую-то свою эмоцию. Хоть это заняло несколько мгновений, я почти всерьез испугалась, сможет ли она вновь обрести прежнюю форму.

— Отпираться не стоит, я вас видела. Лучше скажите мне, что происходит. Я не собираюсь устраивать сцену, здесь много моих знакомых. — Я махнула рукой туда, где, как я знала, сидит Эмма.

Джоанна сказала, что познакомились они на вечеринке. На вечеринке у Эммы.

— Извините, но этого недостаточно, — сказала я.

— Это был первый раз, когда мы встретились, — продолжила Джоанна Сондерс.

Я заметила, что любуюсь ее кожей — гладкой и по-английски бледной, в ее пухлых губах была зажата соломинка — она потягивала диетическую колу. Ее прическа имела вид взлохмаченной короткой стрижки, и она постоянно убирала с лица непослушные пряди. На ней было зеленое пальто с розовой шелковой отделкой, и мне стоило немалого труда, чтобы не спросить, где она его покупала.

— Вы знали, что у него есть невеста? — спросила я, с такой силой сжав свой бокал, что он чуть не треснул.

— Да. Он сказал мне, что вы живете вместе и, вероятно, поженитесь, — ответила она.

Меня удивил и ее ответ, и смысл сказанного.

— Вы переспали? — напирала я.

— Да. — Она не поднимала глаз. — Он позвонил мне через несколько дней после той вечеринки, и мы пошли выпить в паб, недалеко от моего дома, а потом он пришел ко мне и остался почти до утра. Приблизительно до трех часов. — Я попыталась сообразить, когда это могло произойти, и едва подавила желание вынуть свой ежедневник прямо здесь, чтобы точно определить дату.

— Сколько раз вы занимались сексом? — Хотя это могло показаться мазохистским, было что-то успокаивающее в установлении всех этих фактов, как будто это имело какой-то смысл.

— Точно не помню, — ответила она. — А вы действительно хотите знать все это?

— А в другой раз вы тоже трахались?

— О чем вы?

— Я видела вас. На улице, рядом со станцией метро.

— Нет, мы… хотели, но владельцы дома нам помешали, и Том сказал, что ему пора идти, что вы должны вот-вот вернуться. — На сей раз в ее глазах я прочитала некое дерзкое выражение, у нее был такой взгляд, каким одна женщина награждает другую, когда знает, что у нее есть козыри.

Я подняла с полу свою сумку, достала мобильный телефон и позвонила Тому.

— Со мной рядом человек, который хочет с тобой поговорить, — сказала я ничего не выражающим голосом и передала трубку Джоанне Сондерс, которая теперь побледнела как полотно. — Поговорите с ним.

— Привет, Том, я… э… обедаю с твоей невестой. Приди, пожалуйста, прямо сейчас, одна я со всем этим не разберусь.

Минут через десять Том явился. Офис его был поблизости. Подошла Эмма, поприветствовала его поцелуем и отвела к столу, где сидели я и Джоанна Сондерс. Я налила ему из той же бутылки, из которой пила сама.

— Люси, думаю, нам лучше поговорить об этом в другом месте, наедине. — Вид у него был бледный, ему было ясно, что его загнали в угол.

— Я считаю, нам следует поговорить об этом прямо здесь и прямо сейчас. Все главные действующие персонажи налицо, — сказала я. — Кроме того, если у вас снова появится желание заняться сексом, то этот момент всегда будет приходить вам на ум, и это определенно умерит ваш пыл. Мне так кажется. Счастливые финалы требуют хороших стартов, а в данном случае так не скажешь.

Джоанна Сондерс съежилась на своем стуле, а я сидела и рвала подставку под пиво.

— Люси, я очень виноват. — Том выглядел ужасно. — Это ничего не значит. Это было просто помутнение рассудка. Это больше никогда не повторится.

Я пребывала в молчании.

— Ты часто отсутствуешь, этого требует твоя работа. Нас несет по течению; не говори мне, что у тебя не было искушений.

— Были, но я никогда так не поступала. Это большая разница. Измена не имеет серых тонов. — Пожалуй, это была самая большая ложь, которая когда-либо слетала с моих уст, и я знала, что наступит день, когда мне придется за нее расплачиваться. Тогда мне очень не хотелось расставлять все точки над i. Однако подходящего момента, чтобы заняться такой исповедью, ни разу не подвернулось, время бежало, все пришло в норму, и раскачивать лодку казалось просто нелепым. Кроме того, я стала привыкать к своей роли и к роли Тома, пытающегося загладить вину. Гораздо проще играть роль жертвы, чем преступника. И если бы у меня не случилось того эпизода в Зеленой комнате, возможно, я так никогда и не простила бы Тома.

— Чего желаете, юная леди? Извините, вы хотите выпить или вы здесь в качестве украшения? — окликает меня бармен. Вот! Ключ к тому, чтобы быть обслуженной в лондонском пабе, вспомнила я. Надо лишь принять безразлично-отрешенный вид. И никакого шума — просто несколько неуловимых движений рукой.

— Стакан вина и две пинты пива, пожалуйста! — Я довольна своим успехом и задаюсь вопросом, сколько времени прошло с тех пор, как меня в последний раз называли «юной леди».

— Какое пиво?

— А какое у вас?

— Ну, раз вы спрашиваете, то горькое, легкое или крепкое?

— Что чаше всего заказывают мужчины?

Он безучастно смотрит на меня:

— Это дело вкуса. У нас есть «Аднамс», ИПЭ, «Стелла» — что вам? Что обычно пьет ваш парень?

— Он не мой парень, — сообщаю я.

— Ладно, ваш муж. — Он смотрит на кольцо на моем пальце.

— Он мне не муж. — Бармен поднимает одну бровь.

— Он любит легкое пиво? — терпеливо допытывается он.

— Я не совсем уверена в этом, — отвечаю я со вздохом. — Дайте мне две пинты вон того, пожалуйста. — Я указываю на ближайшую бочку.

Я возвращаюсь к столу, неся перед собой три напитка, предвкушая то, как я сяду, и мы снова прижмемся друг к другу. Плоть к плоти. Это неотвратимо — такое уж тут сиденье. Я как голодный, перед которым стоит доверху наполненная тарелка с едой, а он все оттягивает и оттягивает момент, когда начнет набивать рот, зная при этом, что еда вряд ли будет такой уж вкусной.

— Спасибо, это очень великодушно, — говорит Роберт Басс.

Я ставлю напитки, обхожу стол и сажусь, закинув ногу на ногу. Вытянув левую руку вдоль бедра, я благоговейно откидываюсь назад — и тут же получаю удар по затылку. Ох уж эти резные фигурки! Мне досталось от святого Юстаса — покровителя трудных ситуаций.

Роберт Басс колдует над кружками. Что он делает? Неужели расставляет их в линию? О, только не это! Я не хочу, чтобы хоть что-то напоминало мне Тома. Не потому, что его мании меня раздражают, а потому, что я просто не хочу сейчас о нем думать.

Кажется, он двигал их просто так. Ах, нет! Он нарочно повернул их таким образом, чтобы можно было взять кружку левой рукой. А поскольку он не левша, то это означает, что производимая комбинация задумана для того, чтобы его правая рука легла рядом с моей левой. Я поражаюсь хитроумности манипуляций.

Мы оба ждем того момента, когда коснемся друг друга, и оба напряжены. Я чувствую тепло, исходящее от его руки, и замечаю малейшее движение его тела. Я могу даже следить за его дыханием. Выдох — и волоски на его руке легонько щекочут мою кожу. Вдох — касание пропадает, и мне словно чего-то недостает.

Ни он, ни я не должны быть сейчас здесь. Никакие издержки нашего с Томом брака — я знаю это абсолютно точно — не могут служить оправданием того, что я сижу вот за этим столиком поздним вечером, по сути дела, с незнакомцем, там, где вероятность столкнуться с кем-либо из знакомых сведена к минимуму. Я в нейтральных водах, безрассудно плывущая от берега вдаль. Но ощущение это отнюдь не неприятное.

— Как продвигается книга? — спрашиваю я, слегка щекоча захваченной пальцами прядью волос верхнюю губу и кончик носа, — привычка, оставшаяся у меня от периода подготовки к экзаменам и связанных с этим волнений. Надо бы нащупать и другие темы для непринужденной беседы, однако эта, кажется, надежнее всех гарантирует свободное излияние речевого потока.

— Лучше не спрашивайте. — Он утыкается в свое пиво. — Один кризис я преодолел, но увяз в другом.

— В каком же? — веду я свою партию.

— Вам действительно интересно? Клянусь, я не обижусь, если вы скажете «нет»… — И, не дождавшись моего ответа, он продолжает: — Я пишу главу о том, как политический переворот в Латинской Америке повлиял на кинематограф 80-х.

Я молчу. Его рука, наконец, утвердилась рядом с моей, и я боюсь, что при одном лишь звуке моего голоса он ее отодвинет. Что он сейчас чувствует? То же ли самое, что и я? Или, может быть, его беспокоит исход сегодняшней игры между «Арсеналом» и «Чарлтоном»? Или он размышляет об эстетической ценности усов в форме велосипедного руля, которые носят главные герои сапата-вестернов? О, эти душные, многолюдные пабы! Сколько в них скрыто бесконечных возможностей! Я с трудом фокусирую свои мысли.

— Было несколько широко известных латиноамериканских фильмов, таких, как «Официальная версия»[41], который завоевал «Оскара», и его я, безусловно, должен упомянуть. Это фильм о женщине. Она обнаружила, что усыновленный ею ребенок был украден у матери, в исчезновении которой повинны военные. Главная сюжетная линия там развивается, как в голливудских боевиках типа «Сальвадора» Оливера Стоуна. Это особенно интересно, поскольку свидетельствуете причастности США к событиям в Центральной Америке. Моя же дилемма в том, включать ли анализ того, как европейские и американские кинематографисты были вдохновлены одними и теми же событиями, или же показать их различный политический и культурный подход к одному и тому же предмету.

— Очень интересно, — бормочу я в смятении. Снова повисает тяжелая тишина. Я решаю сделать рейс к бару и купить немного чипсов.

Возвратившись, я замечаю, что с другой стороны стола появился стул. Во мне уже успело поселиться собственническое чувство на эту территорию. Мы ее пометили как нашу собственную. Откуда здесь взялся этот наглый стул? Я узнаю на его спинке знакомое пальто из овчины.

— Мы не одни, — сообщает мне Роберт Басс.

Ну да, Само Совершенство! Уже подошла и садится на стул. Я отмечаю про себя, что, когда она сидит, у нее ничто никуда не свешивается и что одета она в белую блузку с застежкой по всей длине; взгляд привлекает парочка расстегнутых сверху пуговиц.

— Отвечая на ваш вопрос, думаю, вам следует определенно включить и то и другое. Вы расширите аудиторию своей книги и покажете, что в данный момент происходит в Ираке, это было бы своевременным напоминанием и о других внешнеполитических ошибках США, — произношу я тираду на волне возмущения. Какой превосходный ответ! Меня распирает от гордости.

— Я так и сделаю, — улыбается он. — Мне нужен был кто-то, кто бы одобрил мои идеи. Спасибо.

— Собрание интеллектуалов? — осведомляется Само Совершенство, уставившись на наши руки. — Это забавно. Очень удобно, кстати.

Я делаю все возможное, чтобы незаметно отодвинуться от Роберта Басса.

— Пожалуй, я закажу шампанского, — делится планами наша соседка.

— В пабах стаканы. Вряд ли в них наливают шампанское, — говорю я. Хоть паб для нас, возможно, и является средой в какой-то степени враждебной, но мы, по крайней мере, можем не выделяться на общем фоне. Для нашей же привлекательной мамочки это совершенно чуждая область.

Она машет рукой, пытаясь сделать заказ, а затем не находит ничего лучше, как предложить чаевые юной прелестнице в серебристом платье, чтобы та отнесла ее пальто в гардероб. Мне становится неловко за нее.

— Вообще-то я подумывала о бутылочке! — восклицает она, ничуть не смутившись. — Строго говоря, праздновать нам нечего, однако надо выдерживать стиль. — Она встает и идет к бару.

— Безопаснее будет отъединиться, — кивает ей вслед Роберт Басс.

— Не для овец, — возражаю я, скашивая глаза на пальто.

Он смеется.

— Она сказала, что ехала домой, но увидела, как мы входим в паб. И ей пришла в голову блажь присоединиться к нам. — Он пожимает плечами. — Она действительно поддержала вас во время голосования. Когда Буквоедка заявила, что вы из тех матерей, что, не задумываясь, сунет «Сникерс» ребенку с аллергией на арахис, она встала и сказала, что хоть и есть за что вас можно упрекнуть, но никто не смог бы обвинить вас в том, что вы невнимательная мать, и что вы сменили пеленок больше, чем она съела кусков хлеба, — рассказывает он.

— Хм-м… Уже много лет она сидит на диете, исключающей все мучное… — замечаю я. — Ну а вы что сказали?

— Да фактически ничего.

Должно быть, мое лицо выражает разочарование, ибо он добавляет:

— Я подумал, это будет выглядеть, как если бы… — Он в нерешительности останавливается. Я пристально смотрю на него, изо всех сил желая, чтобы он закончил это предложение, иначе я проведу остаток ночи и всю последующую неделю, пытаясь заполнить пробел. — Я думал, это может выглядеть, как будто я вас…

И тут мы оба раскрываем рты в изумлении. Само Совершенство приближается к бару, а толпа перед ней сама собой расступается, чтобы пропустить ее к стойке. Бармен мгновенно выражает готовность принять у нее заказ. Эффект экзотического существа в чуждой ему среде. На секунду мы отвлекаемся, чтобы обменяться взглядами, и обнаруживаем, что она возвращается к столу с пустыми руками. Я уже приготавливаюсь выразить ей соболезнование, но она меня опережает.

— Этот милый человек все уладил! — докладывает она.

И верно, спустя несколько минут бармен самолично подходит к нашему столику — с пачкой сигарет и бутылкой шампанского. Шампанское он открывает нарочито показательно, с помпой.

— Надеюсь, вы не против, что я присоединилась к вам? После этого провала мне действительно необходимо прийти в норму. Кстати, вы перезвонили своей подруге? Ну, той, что попала в затруднительную ситуацию? Она всем нам должна поставить выпивку. Ведь если бы вы не исчезли, голосование было бы более взвешенное, — рассуждает она, переводя взгляд с меня на Роберта Басса.

Он неуклюже ерзает, и между нашими руками появляется просвет. Мне неизвестно, как много он успел услышать, и потому я даю уклончивый ответ.

— Она позвонит мне позже, — воздерживаюсь я от уточнения деталей. Несмотря на то, что Само Совершенство обычно раскрывает лишь самые незначительные подробности собственной жизни, она обладает какой-то сверхъестественной способностью вызывать у собеседника немыслимую болтливость. И сама же потом осуждает его эмоциональную несдержанность.

Однако обвинить ее в неприветливости нельзя. Она всегда безупречно вежлива и внимательна, хоть я и подозреваю, что это у нее показное. Ей, скорее всего, нравится во всем быть первой, а я не богата, не шикарна и недостаточно тонка, чтобы выступать в качестве достойной соперницы. К тому же я не слишком изощрена в правилах поведения на приемах, предполагающих владение такими сложными представлениями, как соблюдение в одежде строгой пропорции от ведущих магазинов, от дизайнеров и «винтажа». Не могу сказать, прочно ли она стоит на ногах, ибо и сейчас я знаю о деталях ее жизни так же мало, как и год назад, когда мы познакомились. Есть намеки на сложный внутренний мир. Допускаю, что жизнь ее имеет вполне незамысловатый сценарий. Никаких неприятных моментов. Никаких метаний.

Обычно я довольствовалась тем малым, что она бросала мне под ноги, и отыскивала путеводные нити, которые позволили бы подойти к разгадке некой темной тайны, скрывающейся за всем этим лоском. Было так много вопросов, которые мне хотелось ей задать. Возможно, ее потребность во все более экстравагантных домашних усовершенствованиях отражает некий внутренний кризис ее семейного счастья.

Я вдруг замечаю, что ладонь ее левой руки залеплена пластырем. Руки у нее маленькие и худые, почти детские. Кожа такая прозрачная, что видна каждая косточка. Мне захотелось погладить ее по руке.

— Вы поранились? — спрашиваю я в надежде получить улики для разгадывания какой-то скрытой драматической загадки ее жизни.

— Ах, это… — произносит она заговорщически, и я наклоняюсь вперед, ловя в ее интонации намек на интимность. — Мой муж должен уехать на пару ночей в Брюссель, — полушепчет она. — И потому повел меня обедать в «Айви». А я не справилась с лобстером.

Она хохочет. Я же пытаюсь скрыть свое разочарование:

— Вот несчастье. А что вы делали днем?

— Была занята, занята, занята, — щебечет она. Как я заметила, она часто повторяет слова по три раза, особенно определения. Эту ее черту я даже обсуждала с Томом.

Он высказал предположение, что подобный тик мог бы быть эффективным приемом для отклонения нежелательных вопросов, но анализировать это дальше не захотел.

— Хороша ли у нее задница — вот все, что мне нужно знать о женщине, — сказал он.

— И что же именно, именно, именно вы делали? — упорствую я.

Роберт Басс сдерживает улыбку.

— Целый день носилась повсюду, успевая в последний момент, связывая концы с концами, держа все шары в воздухе. — Увидев, что я по-прежнему не удовлетворена, она продолжает: — Ходила на занятия по кикбоксингу, у меня свой тренер, причем замечательный; обедала с подругой, наведалась в квартиру, которую мы купили для сдачи в аренду, чтобы проверить, как работает дизайнер интерьера.

Все походит на правду. Да, эта женщина ведет завидное существование. Возможно, она представляет собой результат естественной эволюции домохозяйки 1950-х, осеняет меня. Она несет в себе все старые символы семейного уюта: ее дом безупречен; простыни накрахмалены и отутюжены; розовощекие детки сидят вокруг стола, уплетая пищу домашнего приготовления. Она лишь платит другим за достижение этого эффекта, сама же наблюдает затем, как все вертится вокруг нее. Она наблюдательница за собственной жизнью.

Делегация своих полномочий другим — вот и весь ее секрет. Все дело лишь в наличии достаточного дохода, чтобы поддерживать такой образ жизни. Деньги не могут купить вам любовь, но на них можно приобрести время и молодость. Походы в тренажерный зал, вылазки в универмаг «Селфриджес», сеансы ароматерапии. Я бы тоже с удовольствием посвятила себя всему этому. Естественно, кое-чем пришлось бы поступиться. Например, шоколадом. Но это была бы ничтожная цена за все приобретения.

— Так вы позвонили своей подруге? — спрашивает теперь уже Роберт Басс, поворачиваясь ко мне лицом. — Это была действительно важная беседа. Вы высказываете много предположений относительно женатых мужчин.

Я поспешно отодвигаю свою руку от его руки, недовольная тем, что он раскрыл подробности моей унитазной дискуссии. Я злюсь отчасти из-за того, что это намекает на якобы глубину моих дружеских отношений с нашей визави, чем на самом деле я не могу похвастаться, но также из-за того, что знаю о том удовольствии, которое она получит, поковырявшись в чьем-то грязном белье. Внезапно я начинаю задаваться вопросом, а не было ли ее появление здесь спланированным? Может быть, он все специально подстроил, чтобы избежать проведения времени наедине со мной?

— Это сложная ситуация, — пытаюсь я направить беседу снова в безопасное русло. Должна же существовать нейтральная полоса между темами секса втроем и одним днем из жизни нашей привлекательной мамочки. Где-то посредине между сахарным песком и сахарином. — У нее роман с женатым мужчиной, — говорю я.

— Насколько женатым? — интересуется Само Совершенство.

— Разве брак — не черно-белое явление? — возражаю я. — Здесь нет полутонов.

Произнося это, я уже чувствую, что сама не уверена в том, что утверждаю столь уверенно. Мой моральный компас сильно размагничен.

— Для справки: одна жена, четверо детей, более десяти лет совместной жизни, — говорю я.

— Прямо как я, — улыбается она. — Или как вы. Хоть у вас и на одного ребенка меньше. Его жена знает?

— Не думаю, что она даже допускает такую мысль. На самом деле мне жаль ее, она, вероятно, как заведенная, вечно с детьми, и отодвинула мужа на второй план, чтобы вернуть его обратно позднее, когда она будет менее уставшей. Разве вы не испытываете иногда желание позвонить по одной из тех «горячих линий» для розыска без вести пропавших и сообщить о своем исчезновении? «Помогите, я не знаю, куда я делась, я вышла замуж, родила детей, бросила работу, сделала всех вокруг себя счастливыми и… исчезла. Пожалуйста, вышлите поисковую команду!»

Она смотрит на меня с удивлением.

— Пренебрегать своим мужем — это всегда плохая идея. Мужчины не могут оставаться на скамейке запасных игроков. Они сбиваются с пути истинного. Вот почему мы каждый год проводим две недели на Карибах вдвоем. Всем следовало бы так делать, — подчеркнуто произносит она.

— Возможно, — дипломатично говорит Роберт Басс, — не у всех есть финансовые возможности или няня, чтобы поступать таким образом.

— Если у вас есть дети, мужья отходят на все более низкие ступени в неофициальной иерархии, — продолжаю я. — Даже ниже домашних питомцев. Даже ниже золотой рыбки.

Роберт Басс притих. Круг замкнулся, мы вернулись к исходной позиции — разговору о рыбах.

— Конечно, неверность можно рассматривать как акт преданности самому себе, — говорит Роберт Басс, не поднимая глаз.

— Это фундаментальная концепция, — отвечаю я, пристально глядя на пустую бутылку из-под шампанского.

— Можно сказать, уже ночь… Я могу вас обоих подбросить домой, если хотите, — предлагает Само Совершенство, подозрительно глядя на нас, словно сознает, что есть в этом обмене репликами какое-то скрытое подводное течение, уловить которое она не в состоянии.

Глава 9

Виновная совесть не нуждается ни в каком обвинителе

Дети смотрят в гостиной фильм «Звуки музыки». Я слышу спор, Джо собрался перемотать на ту сцену, где нацисты пытаются схватить семью фон Трапп.

— Джо, здесь ничего нельзя изменить! — слышу я голос Сэма, срывающийся на крик, и незаметно вхожу в комнату. — Всегда будет одно и то же! Они всегда спасаются! Даже если ты посмотришь это сто раз, все будет точно так же.

— Но у них теперь шорты другого цвета. Были темно-зеленые, а теперь светло-зеленые, — канючит Джо, обнимая телевизор, чтобы Сэм не смог его выключить.

— Это из-за того, что мама села на пульт управления и сбила настройки! — кричит Сэм.

— Значит, что-то меняется. Я хочу посмотреть еще разок, вдруг в этот раз нацисты их схватят! — упорствует Джо, жуя рукав своей пижамы. Эта привычка появилась у него недавно, однако, манжеты всех его школьных рубашек и джемперов уже в лохмотьях.

— Если нацисты их поймают, тогда фильм будет не для детей и мама не разрешит нам смотреть его, — говорит Сэм, пытаясь урезонить брата с помощью логики, а не грубой силы. — Никто не предаст этих фон Траппов.

Фред прячется за диваном. Он спокойно играл со своими тракторами и грузовиками, с того момента как я вошла в гостиную. И хотя я знаю, что мой тихий малыш сродни неразорвавшейся бомбе, я решаю, независимо от того, что он делает, рискнуть и попытаться разобраться с накопившейся за недели почтой, лежащей нераспечатанной в верхнем ящике моего стола. С последствиями я буду иметь дело позже.

Чтобы не волновать Тома, я каждые несколько дней сгребаю конверты, которые собираются на маленьком столике у входной двери, и запихиваю их в этот ящик, пока он не заполняется доверху. Затем приступаю к разбору завала. Том вряд ли одобрил бы такую систему, но ее простота имеет некоторое преимущество, тем более что это позволяет мне подвергать цензуре все, что могло бы оказаться сомнительным.

Я размышляю, следует ли мне вмешаться в спор, происходящий в другом конце комнаты. Вопрос в том, стоит ли потворствовать неврозу Джо и разрешить ему перемотать ленту, или заставить его уступить Сэму. Я знаю, что любое мое вмешательство в целях поддержания мира обычно приводит к потере времени: дети просят меня почитать им книги, побороться или поиграть с ними, побыть в роли Шейна Уорна[42].

Я должна быть на обеде у Эммы в ее новых апартаментах менее чем через час, поэтому я не обращаю на них внимания. Если бы я могла исчезать на два часа в день, я бы достигла очень многого.

Я сажусь за свой стол в другом конце комнаты и пытаюсь навести порядок в хаосе нераспечатанных счетов, выписок из банковского счета и безымянных конвертов. Мне хотелось бы сделать это до того, как Том вернется из Италии. А вернется он нынче вечером. Мое занятие пробуждает во мне раскаяние. С момента посещения с Робертом Басом паба в начале этой недели я страдаю от приступов невольной вины. Я не лгала Тому. Но я говорила не всю правду. Если он спросит меня, что я делала в понедельник вечером, — что я должна сказать? Что способствовала развитию ситуации, при которой я достаточно близко сидела рядом с мужчиной, которого нахожу настолько притягательным, что меня обдавало волной озноба, когда наши тела соприкасались? Что я снова собираюсь встретиться с тем же самым мужчиной в конце этой недели? Что я снова и снова погружаюсь в пылкие мечты, стараясь вновь ощутить эти чувства? Я перестала относиться к Роберту Бассу как к фантазии, желанному развлечению, безопасному, как растение, привносящее яркие краски в серые оттенки лондонской зимы. Да, я понимаю, что сравнивать его с гамамелисом, цветущим в нашем саду, лицемерно. И потом — дети. Рой мыслей вихрем проносится в моей голове, как случается всякий раз, когда мной овладевают безрадостные эмоции. Я представляю моих детей взрослыми, рассказывающими своим друзьям об измене их матери, и думаю о том, как это скажется на их способности строить длительные отношения с противоположным полом, и как это отразится на их детях, и детях их детей, и так до тех пор, пока это не будет внесено через несколько поколений в их генетический код.

Бессильная разрешить эту проблему, я заставляю себя сосредоточиться на той задаче, которой занимаюсь в данный момент, — на раскладывании кипы бумаг на три большие стопки. Первая — почта для Тома, вторая — счета, которые необходимо немедленно оплатить, третья — груда разнородных бумаг, которыми можно заняться позднее, а возможно, и никогда. Последняя возвращается назад, в ящик. Я улыбаюсь про себя, предвидя восторг Тома, обнаруживающего свою почту аккуратно сложенной в стопку. Тут я снова чувствую укол вины, пользуясь тем, что знаю, какую радость может доставить ему такой пустяк. Его действительно легко порадовать. Возможно, его брак с какой-нибудь другой женщиной был бы очень гармоничным. Если бы он женился на своей матери, например.

Не желая, чтобы Том увидел конверты в ящике, я запихиваю их в самый низ стола. Среди них есть парочка забытых налоговых квитанций, талоны за парковку и счета по кредитной карте. Теперь у меня семь типов долгов по кредитной карте. Этим нечего гордиться. Тем не менее, я нахожу себя удивительно искусной в манипулировании этими счетами и прочесывании Интернета с целью найти наиболее выгодные предложения. Нулевой процент по финансовым операциям за первые двенадцать месяцев. Важная информация, напечатанная мелким шрифтом и способная заставить ваше сердце петь. Когда я иду домой из школы после особенно напряженного периода перераспределения превышенных кредитных обязательств, то обнаруживаю, что сообщаю Фреду данные о финансовом состоянии.

— Перевести счет «Амекс» на «Визу», с «Визы» на «Мастер-кард», а счет с «Мастер-кард» перевести на «Амекс», — распеваю я вслух, выбирая мелодию в соответствии со своим настроением, в данный момент выбор пал на «Джингл беллз». Я чувствую себя банкротом в этом городе, торгующим своими долгами на международном рынке. Покупать. Продавать. Держать.

Транспортные штрафы остаются «мертвой зоной». В прошлом месяце судебный пристав прибыл к нашей двери с вызовом в суд по поводу штрафа, выписанного мне около двух лет назад. Случилось так, что Том был дома, работал над своими архитектурными проектами. Судебный пристав — высокий, хорошо сложенный мужчина — был одет в плохо скроенный серый костюм, сшитый из такой дешевой искусственной материи, что, когда он вынимал ручку из верхнего кармана, чтобы я подписала повестку, полетели мелкие искры.

Он не выглядел неприятным. Скорее, наоборот. Его умиротворенность усиливалась загнутыми на концах ресницами, как у дружелюбной ищейки. В нем не было никаких признаков агрессии, которые должны были бы сопутствовать его работе. Его лицо было почти безмятежным. Мое же, напротив, перекосилось от ужаса. Это был не страх судебного преследования, а боязнь того, что Том раскроет тайну моих финансовых манипуляций.

Поэтому когда я услышала, что Том спускается по лестнице из кухни, чтобы посмотреть, кто там у двери, я уговорила судебного пристава сделать вид, что он свидетель Иеговы, — обман, на который он согласился удивительно любезно. Казалось, он совершенно не смущен подобным отклонением от своих служебных обязанностей.

— Приближается Армагеддон, — произнес он громко, глядя поверх моего плеча на Тома, который еще не успел снять пижаму, — лишь избранные спасутся. Как грешник, вы можете раскаяться, но только если вы уладите некоторые проблемы с неуплаченными квитанциями за парковку.

Том выглядел слегка смущенным и почесал в затылке, отчего его волосы встали дыбом.

— Наверняка существуют куда более тяжкие грехи, — ответил он. — В любом случае статистическая вероятность для одного из избранных — стать инспектором дорожного движения — бесконечно мала, поэтому ни от кого нельзя требовать благоразумия в данном вопросе.

— Лучше не вступать в разговор, иначе он никогда не уйдет, — прошептала я Тому, подталкивая его назад к лестнице. — Я разберусь с этим. Тебе нужно заниматься работой. — Я вернулась к входной двери и расписалась за повестку.

— Меня, конечно, это не касается, — сказал судебный пристав, — но я действительно считаю, миссис Суини, что вам следовало бы постараться уладить все это. Должно быть, очень трудно скрывать такого рода происшествия от мужа.

— О, не волнуйтесь, я делаю это постоянно, — беззаботно ответила я. — Женщины хорошо умеют обходиться с ложью. Это, по сути, одна из необходимых составляющих для решения многих задач.

Он покачал головой, открыл потрепанный кожаный портфель и засунул внутрь мои бумаги, прежде чем щелкнуть замком и пожать мне руку.

Я знаю, что однажды мне придется попросить совета у какого-нибудь практичного человека, например, у Эммы, она никогда не превышает свой кредит. Она, безусловно, даст мне совет, как решить эту проблему. Наверное, мне следовало бы сложить все счета по кредитным картам и добавить к ним штрафы за парковку, чтобы точно подсчитать, как много я задолжала. Просто у меня не хватает мужества посмотреть правде в глаза. Я начала накапливать долги так давно, что уже даже не могу вспомнить, какие именно затраты послужили толчком, вызвавшим такую катастрофическую цепь событий. Это, вероятно, было много лет назад.

— Мама, это правда, что нацисты никогда не схватят Марию? — доносится с дивана тревожный голос Джо.

— Да, она пахнет слишком сладко! — кричу я в ответ из другого конца комнаты, надеясь, что это прекратит спор.

— Мам, а можно я когда-нибудь сделаю себе шорты из занавесок в моей комнате? — опять спрашивает он.

— Конечно, дорогой, — отвечаю я в смятении, пряча конверты в дальний конец ящика и маскируя следы своей деятельности грудой каталогов.

— Может быть, Джо не следует больше смотреть этот фильм? — слышу я голос свекрови.

Я и не подозревала, что она уже поднялась из кухни! Я с безразличным — чересчур безразличным — видом задвигаю ящик и замечаю, что она подозрительно на него смотрит.

— У него одни и те же вопросы, независимо оттого, какой фильм. Даже если что-то совершенно безобидное, — говорю я, вставая и отодвигаясь от стола. — Просто он очень восприимчивый ребенок.

— А кто такой этот майор Том, о котором он все время говорит? Друг ваших родителей?

Она все еще пристально смотрит на задвинутый мной ящик, держа руки глубоко в карманах халата Тома, того самого. Его, наконец, выстирали, и он изменил свой цвет с подобия грязно-оранжевого на бледно-желтый. Он так велик ей, что она почти тонет в нем — приходится подпоясываться и завязывать сзади узел. Ее ступни и лицо раскраснелись после ванны, и она выглядывает из халата, как начинка из рулета с вареньем.

Петра здесь уже целую неделю, и нет никаких признаков, которые бы свидетельствовали об ее приближающемся отъезде. С каждым днем она всё больше втягивается в жизнь дома. Хорошо знакомая ситуация. Мне придется ждать возвращения Тома, чтобы поднять вопрос о том, когда она могла бы уехать. Всякий раз, когда положение грозит стать невыносимым, — например, когда я открываю гардероб и обнаруживаю, что она разложила его трусы в аккуратные, подобранные по цветам стопки, — я решаю попросить ее уйти. Она понимает, что перешла рубеж, и остаток текущего дня старается держать себя в узде, но ее склонность к порядку берет верх. Она пытается компенсировать это, подробно расспрашивая меня о том, где именно в доме она могла бы прибраться, и предлагает бесплатные услуги в качестве бэбиситтера, которые, она знает, я никогда не отвергну. Главным образом этот подкуп подавляет волны моей паники. Гора белья для стирки уменьшилась теперь до размеров скромного холмика, все еще возвышающегося, но уже менее внушительного. Рубашки Тома все выглажены. Носки, потерявшие свою пару годы назад, вновь воссоединились, а те, что упустили возможность счастливого воссоединения, были приговорены к мусорному ящику.


— Я размышляла над тем, Люси, не могли бы мы вместе пообедать на следующей неделе, — говорит она, нервно теребя на шее нитку жемчуга, когда я позже собираюсь выйти из дома. Том должен вернуться сегодня вечером, позже, а никаких упакованных сумок нет и в помине.

— Но, Петра, мы обедали вместе почти ежедневно всю эту неделю, — говорю я, испытывая легкую панику и протягивая руку за своим пальто, чтобы сигнализировать об уходе.

— Есть кое-что очень важное, о чем мне надо поговорить с тобой. Лучше побеседовать об этом где-то в нейтральном месте. Возможно, мы могли бы встретиться в универмаге «Джон Левис» и совместить это с рождественским шопингом? Мне нужно подобрать что-нибудь для твоих родителей. — Она ненадолго умолкает, не поднимая глаз от своей чашки кофе. — Пожалуйста, не говори Тому, что мы должны встретиться. Между прочим, я сожалею, что ты проиграла эти выборы. Но возможно, это к лучшему, учитывая все остальное, что у тебя на уме.

Уже направившись было к двери, я на полпути останавливаюсь. Предполагаю, что каким-то образом мое внутреннее смятение последней недели достигло поверхности и начало сочиться сквозь поры, так что я теперь издаю запах неуверенности и нерешительности. У моей свекрови много слабостей, но интриги во вселенском масштабе к ним не относятся. За двенадцать лет, прошедших с тех пор, как мы познакомились, это ее самое многозначительное предложение по отношению ко мне, и я понимаю, что это должно быть серьезно, поскольку она испытывает природное отвращение к эмоциональной честности. Однако у меня есть несколько дней, чтобы подготовить внушающее доверие оправдание.

Позднее тем же вечером, на вечеринке, устроенной в похожем на собор новом доме Эммы в Клеркенвелле, потягивая дорогущее вино вместе с ней и Кэти, я начинаю расслабляться. Очевидно, моя свекровь решила вмешаться, ибо испытывает страх за своего сына. С другой стороны, Петра никогда не желает слушать правду, если она неприглядная или может ее расстроить. Я представляю себе в цвете слои душевной неискренности, спрессованные друг с другом наподобие осадочных пород, причем с течением лет цвета стали переходить один в другой, так что теперь невозможно ясно осмыслить какую-либо часть в отдельности.

Стены верхнего этажа квартиры Эммы ослепительно белые, почти как в больнице. Некоторые могут сдвигаться на незаметных роликах, создавая тем самым новые комнаты и пространства. Это виды оптических уловок, которые вызывают интерес у Тома. Я же нахожу все это излишним, сбивающим с толку. Я бы не хотела, чтобы мой дом был постоянным сюрпризом. Поэтому когда Эмма показывает нам с Кэти, как гостиную можно превратить в еще одну спальню, а спальню разделить на две части, демонстрация вызывает у меня легкий приступ морской болезни.

Я не совсем понимаю, для кого была построена эта квартира. Определенно не для жизни семьи и даже не для человека, страдающего депрессией. Все эти предательские спуски с балконов, огибающие их края, огромные цветочные горшки, заполненные какой-то модной порослью, которая немилосердно режет кожу, едва ты случайно до нее дотронешься. Тем не менее, это отличное место для вечеринок.

Я узнаю несколько вещей из дома Эммы в Ноттинг-Хилле, включая парочку литографий Патрика Херона[43] и недорогую белую вазу с крупными цветами, приклеенными вокруг горлышка, которую я подарила ей на ее тридцатилетие. Все эти вещи здесь как будто уменьшились. Лифт, поднимаясь с нижнего этажа, впечатляюще открывается прямо в гостиную, но нам с Кэти потребовались совместные усилия, чтобы открыть тяжелые железные решетки, и я удивляюсь, как Эмма справляется тут одна.

Мы необычно молчаливы. Эмма мрачно сражается с ведерком мидий: чистит их, вкладывая в это занятие всю свою злость.

— Сегодня у меня был плохой день, — наконец выдавливает она. — Мне пришлось звонить родителям одного из наших корреспондентов в Ираке и сообщить им, что их сын был убит из засады. Я не хочу говорить об этом. Эти мидии — суки, не хотят чиститься, волосатые твари!

— Может быть, если взять что-то побольше, чем зубная щетка, будет проще? — тихо говорит Кэти.

Неприятности Эммы всегда вселенского масштаба по сравнению с моими и включают обычно важные международные события. Все, что угодно, — от цунами до гражданской войны. Впечатляющие проблемы. То, что моя свекровь без спросу распределила трусы моего мужа по цветовой схеме, не спросив при этом, можно ли ей войти в нашу спальню, вряд ли с этим сравнится.

Я осматриваю кухню, предоставившую приют кофейной машине «Гаджиа», миксеру «Китчен эйд» и двухсекционной посудомоечной машине. Правда, использовалась обычно лишь одна из двух секций. Все это замышлялось с поистине грандиозным размахом, и теперь, поднимаясь на стремянку, чтобы открыть дверцы буфета, находящиеся вне досягаемости простых смертных, заглядывая в огромный холодильник в американском стиле, который пуст, если не считать в нем большого количества бутылок белого вина — пилюньи-монтраше, как гласят этикетки, — и пакетика сухофруктов, Эмма выглядит так, будто находится в Бробдиньяге[44]. Она выглядит даже миниатюрнее, чем всегда, и необычно по-домашнему — в фартуке, с зажатой в кулаке деревянной ложкой, как ребенок, который впервые держит вилку. Я даже не могу вспомнить ни разу, чтобы я ела пищу, приготовленную ею.

— Что мы будем есть? — спрашиваю я.

— Мидии. За ними последуют поджаренные на сковороде в небольшом количестве жира эскалопы, — отвечает она, хмуро поглядывая на поваренную книгу Джейми Оливера и выстраивая новенькие кастрюли «Ле Крузет» на гранитной рабочей поверхности.

Что можно сказать о том, кто никогда не готовит, но выбирает рецепты, на которые отважится не всякий повар-профессионал? Она засовывает все в духовку и захлопывает дверцу, чересчур сильно.

— Давайте-ка присядем и выпьем. Это тяжелая работа — быть богиней домашнего очага. Не понимаю, как тебе удается выдерживать все это, имеете взятое, Люси, — вздыхает Эмма, устремляясь в противоположный конец комнаты и плюхаясь на устрашающих размеров диван. Ее туфли на каблуках-рюмочках громко цокают по литому цементному полу.

Я без толку потратила множество часов, объясняя Эмме, что нельзя присваивать мне статус богини домашнего очага, по причине того, что существует большое количество областей, где я терплю неудачу, пока, наконец, около года назад не осознала, что для нее просто важно поддерживать в себе эту иллюзию. Когда она просматривает новости на мониторе в своем стеклянном «стакане», я знаю, что она мысленно видит меня в цветастом переднике от Кэт Кидстон, вынимающей из духовки сдобные булочки, которые мы сделали вместе с детьми, и прикидывающей, как бы получше их украсить — сложная работа, включающая приготовление разноцветной глазури, небольшого количества серебристых шариков и посыпание крошками.

Эмма любит наделять своих друзей чертами, которые имеют мало общего с действительностью, но они всегда положительные, что делает эту ее особенность вполне терпимой. Поэтому в ее представлении я — очаровательная, хрупкая мать троих детей, с положительным банковским сальдо, опрятным домом и дружными детьми. Это картинка, нарисованная основными цветами, ибо мысль, что кто-то из нас может вести тусклое, нения гное существование, для нее неприемлема. Она во все поверит, и это ей как-то помогает. Странно, но иногда и я, уверовав в этот миф, начинаю чувствовать себя хорошо.

— Ну и как совместная жизнь по отдельности? — спрашиваю я ее, предчувствуя отчет в розовых тонах, наполненный остроумными замечаниями и забавными историями.

— Хорошо, что кровать, наконец, прибыла — это счастье! Иногда я просыпаюсь ночью, и Гай лежит рядом со мной, и я так взволнована, что не могу снова заснуть. Я не хочу тревожить его, потому что не хочу, чтобы он уходил, но, несмотря на это, я испытываю ужас оттого, что если я не отправлю его домой, его жена обо всем догадается. А в другие моменты я чувствую себя немного певчей птицей, заключенной в клетку. — Она сбрасывает туфли и расстегивает верхнюю пуговицу на джинсах. — И мы по-прежнему ходим в гостиницы в обеденный перерыв — это привычка, которую трудно сломать. Я провожу слишком много вечеров, ожидая его звонка, поскольку я почти никого в этом районе не знаю. Я избегаю планировать что-либо, на случай если у него появится возможность сбежать с работы и придумать оправдание для жены. А потом, как только он появляется, я забываю, что я чувствовала, и готовлю изысканные блюда, пью много вина и занимаюсь фантастическим сексом.

— Все это звучит весьма привлекательно, — говорю я, поскольку в значительной степени это так и есть, и это то, что хочет услышать Эмма. Она бы не хотела, чтобы мы останавливались на образе певчей птички. Однако в ее голосе слышится легкая неуверенность. Ее голос довольно явно дрожит.

— Я не могу не думать о том, что эти отношения являются ущербными с самого начала. Неполноценные отношения, которые никогда не перерастут во что-то другое, — продолжает она. — Мы существуем только в пределах этой квартиры. В те редкие моменты, когда мы бываем вместе вне этих границ, где-то на людях, мы даже не можем прикоснуться друг к другу. Хотя это же делает отношения более яркими, когда становится можно. Давайте обедать. Должно быть, уже все готово. Я больше не могу переносить звука собственного голоса.

Мы идем к кухонному столу, чтобы отведать яств, приготовленных Эммой. Рядом с каждой тарелкой — полный набор приборов: нож, вилка, два стакана — один для воды, другой для вина. Хлеб, нарезанный тонкими ломтями, лежит в корзинке посреди стола и уже собирается черстветь. Есть что-то вымученное в этих потугах, словно она собирается пометить эту новую территорию, которая на самом деле ей не принадлежит. Все словно взято на время, из чужой жизни.

В мидиях все-таки остались песок и остатки волосков, эскалопы пересушенные и жесткие: Эмма сунула их в духовку, вместо того чтобы быстро обжарить на сильном огне. Несколько минут мы сидим в дружном молчании. Я жую эскалоп правой стороной зубов — до тех пор, пока мышцы щеки не начинают просить пощады, и меняю сторону. Когда мы обнаруживаем, что они устойчивы ко всем попыткам превратить их в более удобоваримое состояние, мы проглатываем их, запивая большим количеством красного вина. Как будто принимаем витаминную добавку.

— Не стоит притворяться, повар из меня никудышный, — говорит Эмма со смехом, будто убедившись, что одна из ее отличительных черт не подверглась изменению, и она этому рада, — В действительности в основном готовит Гай. Дома жена не подпускает его и близко к кухне.

За этим кухонным столом могли бы разместиться четырнадцать, а возможно, и шестнадцать человек. Он весь такой новенький, что я начинаю тосковать по своему старому, в сплошных отметинах столу, с его щербинками и бороздками от детских упражнений с вилками и ножами. Он хоть не щеголеват, но имеет свою историю. Мы угнездились на одном конце стола, и это заставляет нас ощутить странное одиночество. Я не могу представить себе Эмму, как она ест тут одна, хотя она завтракает здесь каждое утро. На столе можно увидеть разные части Лондона, если вам посчастливится сесть со стороны, граничащей с плитой. Возможно, это некая компенсация.

— Великолепное место для вечеринок! — подает голос Кэти.

— Именно для этого оно и предназначено, но вместе мы не провели еще ни одной. — Эмма кладет на стол свои нож и вилку. — У нас не будет даже общих друзей на ужине, и мы не будем слоняться по квартире в пижамах субботним утром, хотя я надеюсь, что во время рождественских праздников, когда его жена уедет к своим родителям вместе с детьми, мы, возможно, проведем вместе целый уик-энд. Второй дом — великая вещь. У нас было такое замечательное лето, когда его жена была в Дорсете.

Я прикусываю кончик языка и вспоминаю совет Тома: надо позволить людям жить их собственной жизнью.

— Но ты можешь пригласить гостей на званый ужин. Ты можешь пригласить нас, а я могу привести своего нового бойфренда, — с энтузиазмом возвещает Кэти. — Я ужасно хочу познакомить вас с ним!

— Это было бы мило. Возможно, мне удастся уговорить Гая, — кивает Эмма. — Дело в том, что его жизнь разделена на части. Он хочет сохранить меня для себя. Он не хочет делить меня ни с кем. Выходить куда-то с друзьями — это то, что он ассоциирует со своей женой, а не со мной. Я не главное в его жизни. Я только частица.

— Однако ты можешь оценить глубину частицы или только ширину, — стараюсь я ее утешить.

Ее голос звучит необычно подавленно.

— Может быть, он расстанется с женой, — продолжаю я, желая подарить ей крупицу надежды.

— Нет, он этого не сделает, потому, что, в конечном счете, он из тех, кто действует наверняка. Женщина с карьерой — это последняя вещь, которую он хотел бы иметь. Он из тех мужчин, кто настаивает, чтобы жена оставила работу, как только она забеременеет. Я просто вношу небольшое разнообразие в его биографию. — Она время от времени проводит ногтями вверх и вниз по затылку, неистово расчесывая его.

— Ладно, у него свой пирог, и он его ест. — Я рассматриваю эту беседу как определенный прогресс.

Впервые с тех пор, как у Эммы более года назад начались эти отношения, она выказала какие-то признаки сомнения. Ее всегдашняя уверенность была ненатуральной и немного обескураживающей.

— Чего я действительно хочу — это некого свидетельства его эмоциональной эволюции. Но он, кажется, настолько удовлетворен существующим положением дел, что чувствует себя изменником, — говорит она.

Измена может принимать разные формы, думаю я про себя. Она может медленно подкрасться к тебе, как смесь самообмана и маленьких невинных обманов, или неожиданно налететь, как туман. Измена банкира Эммы не в том, о чем он говорит. Он не обещал ничего больше, кроме того, что может дать. Она в том, чего он не говорит. Она в ничего не значащих жестах, в том, как он отдает распоряжение секретарше послать цветы жене в день ее рождения, в том, как он пунктуально удаляет текстовые сообщения от Эммы каждый вечер на пороге своего дома, а затем целует детей, окутанный ароматом своей любовницы, который он только что вдыхал перед тем, как прийти домой.

Потом я для сравнения останавливаюсь на самой себе. Мой поход в паб с Робертом Бассом может показаться пустяком по сравнению с этой ситуацией между Эммой и Гаем, но это тоже измена. Время, которое я провела, думая о нем, и придуманные мной фантазии уже ослабили мои отношения с Томом. Как корабль, подплывающий к берегу после длительного пребывания в море, я чувствую себя все счастливее по мере приближения нашей следующей встречи. Конечно, в отличие от Эммы и Гая мой флирт с Робертом Бассом никогда не будет доведен до конца. Однако то, что начиналось как безобидное отвлечение от забот, теперь заняло в моей голове то место, которое гораздо лучше подходило бы для занятий «матери тысячелетия». Его могла бы занять, например, сборка подставки для обуви из «Икеа», которая стояла в упаковке около двери рядом с кучей обуви в течение последних двух лет; или овладение машиной для приготовления эспрессо, подаренной нам на Рождество в прошлом году Петрой; или занятия эпиляцией, приличествующей внешности тридцатилетней женщины.

— Люси, Люси, ты слышишь? — говорит Эмма. — О чем ты думаешь?

Я понимаю, что пропустила важнейшие участки монолога Эммы о ее неуверенности в себе, и начинаю сильно раскаиваться в этом.

— Мне интересно, чувствуешь ли ты себя когда-нибудь виноватой перед его женой? — выпаливаю я, и Кэти, потрясенная, таращится на меня, хотя непонятно почему — то ли мой вопрос не соответствует тому, что ему предшествовало, то ли он вообще совершенно неуместен. Если бы я была более уверена в своих собственных чувствах, то сказала бы Эмме, что это не осуждение ее, а скорее поглощенность собственными мыслями. На какое-то время вопрос повисает в воздухе, а Эмма снова чешет голову — теперь задумчиво.

— В прошлом месяце как-то в пятницу вечером он был со мной и забыл, что должен идти на ужин с женой и друзьями, поскольку отключил свой мобильный телефон. Она не могла до него дозвониться почти до часу ночи, когда мы, наконец, выползли из постели, и он опять включил свой телефон и обнаружил все эти сообщения от нее. Ей пришлось идти на ужин одной, лгать друзьям, будто ему пришлось вдруг улететь за границу. Он чувствовал себя ужасно, и я тоже. Но я думаю, поскольку у меня нет детей, а моя собственная семейная жизнь была дерьмовой, моя способность чувствовать себя виноватой очень ограничена, — произносит Эмма в редчайший для нее момент исключительной откровенности. — Он говорит мне, что остается с ней, потому что у него есть я, но я знаю, что это не так. Насколько бы ни был глубок мой самообман, я знаю, что не спасаю их брак. Я уже давно испытываю к ней презрение — из-за ее неспособности осознать, что происходит.

Она поднимает на нас глаза.

— Ничего нельзя изменить. Вот так, — продолжает она, обводя рукой комнату. — Он никогда не оставит жену и детей, и я даже не уверена, хочу ли я, чтобы он это сделал. Отношения, которые начались подобным образом, похоже, не должны закончиться хорошо. С самого начала здесь слишком много неправильного. Его жена использует всю свою энергию, чтобы добиться того, чтобы из этого никогда ничего не получилось, а его дети всегда будут ненавидеть меня. В любом случае мне бы не хотелось брать на себя ответственность за крах его брака.

— Не бывает такой вещи, как хороший развод, это точно, — говорит Кэти, все еще погруженная в свои собственные мысли — о денежных делах, воспитании Бена и разделе имущества. Универсальная формула взаимного несчастья. Арсенал неудавшегося брака, возможно, не имеет очень изощренного оружия, но это не делает битвы менее кровопролитными.

— Два уик-энда в месяц без детей звучит очень заманчиво для меня, — бойко говорю я, надеясь немного поднять градус нашего совокупного настроения, которое явно упало.

— Это потому, что ты не ходишь на работу, — замечает Кэти. — А я отдаю Бена раз в две недели по выходным. Когда я недостаточно вижу его в течение недели, это делает меня физически больной. Новая подружка его отца так усиленно пытается подлизаться к нему, что мне хочется визжать. Я не хочу, чтобы она даже дотрагивалась до Бена.

— А каков архитектор от Тома? — спрашивает ее Эмма, обозначая конец дальнейших самобичеваний.

— Он великолепен, — отвечает она. — Свет в конце туннеля. Во всех отношениях. Почти. Он умный, веселый, с ним здорово заниматься сексом, изумительным сексом. Я в неоплатном долгу перед Томом. Единственный отрицательный момент — это мужчина, с которым он делит жилище, который к тому же его лучший друг, — продолжает она.

— Неужели ты уже собралась переехать к нему? Не рановато ли?

— Люси, я никогда снова не буду жить с кем-то вместе, — возражает она. — Я не собираюсь подвергать себя испытаниям подобным образом. Я сумела организовать свою жизнь, теперь я зарабатываю хорошие деньги, Бен живет в пансионе. Я не хочу больше никогда зависеть от мужчины в финансовом вопросе.

— Ну, это немножко чересчур, — говорю я. — Хотя надо признать, что большинство архитекторов живут в состоянии постоянной экономической неуверенности.

— Я говорю о том, что мужчина, с которым он живет, кажется, некоторым образом ревнует ко мне.

— Ты думаешь, что между ними есть подводное сексуальное течение? — восклицает Эмма приглушенным голосом откуда-то изнутри холодильника, доставая еще одну бутылку белого вина. Я считаю бутылки на кухонном столе и прихожу к выводу, что каждая из нас уже выпила по целой.

— Я не разговаривала с ним об этом, потому что хотя это кажется мне очевидным, он не обращает на это внимания, но пока нет ничего такого, что подтверждало бы скрытый гомосексуализм, — рассуждает Кэти. — За исключением, может быть, склонности к анальному сексу.

— Так откуда ты знаешь, что он ревнует? — спрашиваю я, заинтригованная.

— Ну, сначала это были мелочи. Если я звоню ему домой, например, он никогда не передает ему мои сообщения, а пару раз он говорил, что Пита нет дома, хотя я была уверена, что он на месте. Я была бы рада не обращать на это внимания, но несколько раз во время наших встреч его сосед вел себя поистине странно. В первый раз я ужинала вместе с ними обоими, что само по себе уже странновато. Пит хозяйничал на кухне, а тот сидел в гостиной, внушая мне, что Пит закоренелый холостяк и что он никогда не будет в состоянии связать себя постоянными узами с кем бы то ни было. По его словам, он подобен самцу сороки, постоянно жаждущему подружек своих приятелей и все время неудовлетворенному своими собственными, оставляющему после себя следы несчастий и разрушений.

— Может быть, это правда, и он пытался предостеречь тебя, чтобы ты не увязла слишком глубоко, поскольку знает, что у тебя уже был неудачный опыт? — высказывает предположение Эмма.

— Я была бы рада предоставить ему презумпцию невиновности в этом, — отвечает Кэти. — Затем, в другой вечер, я думала, что получаю сексуальные сообщения от Пита, а потом обнаружила, что это кто-то другой.

— А каким образом ты это поняла? — оживляюсь я.

— Я устроила западню. — Она зло усмехается. — Я назвала кое-что, чего Пит и я никогда вместе не делали, как будто это случилось на самом деле, и он проглотил наживку.

— И о чем шла речь?

— Я прикинулась, будто мы с Питом были на вечеринке, где у нас якобы был секс еще с одной женщиной, в ванной комнате. Провела его прямо через все это, как будто все это было на самом деле, и потом в конце он сказал, что это было лучшее эротическое приключение в его жизни, и что он действительно хотел бы пережить подобное еще раз. Кто еще мог иметь доступ к телефону Пита вечером?

— А что насчет мужчин и любви втроем? — не унимаюсь я.

— В действительности это не есть «любовь втроем», — говорит Кэти. — Речь идет о сексе с двумя женщинами — не о том, чтобы женщины занимались сексом друг с другом, а о том, что мужчина занимается сексом с ними обеими. В этом нет ничего демократического.

— А что ты сделала в отношении плана Гая? — спросила я Эмму.

— Я последовала твоему совету. Сказала, что у меня сыпь от бразильского ореха, даже купила его, чтобы сделать все более достоверным, и заработала сыпь, что является наиболее болезненным переживанием во всей этой коллизии. В результате он направил свои фантазии в другую сторону — теперь они о том, чтобы заняться сексом в его офисе. Это гораздо менее сложно, чтобы от этого отказаться, и на самом деле очень возбуждающе, потому что есть риск быть застигнутыми врасплох. В этом виновата ты, Люси, поскольку планы возникли именно после тех сообщений, которые ты ему послала.

— Итак, что еще натворил нахальный сосед? — спрашиваю я, снова поворачиваясь к Кэти.

— В другой раз вечером я пришла туда раньше Пита, и он начал флиртовать со мной совершенно недвусмысленным образом.

— Что он делал? — опять допытываюсь я: с момента моей встречи с Робертом Бассом научиться распознавать такого рода признаки вдруг становится для меня очень важным. Однако в том, что она говорит дальше, нет ничего необычного.

— Он подошел сзади, когда я открывала бутылку вина на кухне, и провел пальцами по моему позвоночнику. Это было почти незаметно; начал сверху и медленно прополз вниз по спине, по моей кофточке, и остановился, когда достиг участка открытой кожи ниже, а потом убрал палец.

Мы с Эммой рты пораскрыли.

— Ужасно то, что, хотя мне следовало найти все это противным и заставить его немедленно прекратить, я позволила ему продолжить, поскольку мне это очень даже понравилось. Он тоже очень привлекательный, такой, знаете, в столичной спокойно-сексуальной манере…

— Может быть, им нравится делиться любовницами? — предполагаю я.

— Кто знает… Я не хочу ничего говорить Питу, это может поставить под угрозу их дружбу, а мы, вероятно, так или иначе разбежимся перед Рождеством. Я только посмотрю, куда это все меня приведет. Еще одна проблема в том, что Пит всегда хочет таскать его повсюду вместе с нами. Как будто они женаты. Они живут вместе уже восемь лет.

— Очень интригующе, я должна спросить Тома, как он это понимает, — говорю я. Кажется неправдоподобным, чтобы он проводил каждый день с этим человеком и никогда ничего подобного в нем бы не заподозрил.

— В сексуальном плане он определенно открыт для любой дряни, — продолжает Кэти. — Он действительно не стеснен условностями, берет меня с собой в такие места, где я забываю, кто я есть.

— Звучит прекрасно, — вставляю я замечание, имея в виду себя и пытаясь отвлечь ее от самоанализа.

— У меня было достаточно хорошего секса, чтобы понять, что это не означает любовь, — тихо говорит Эмма. — И на самом деле, я думаю, мне следует помнить, кто я. Самое лучшее, что я могу сделать, — покончить с этим сейчас. Беда в том, что желание постоянно. Ты никогда не пресыщаешься. И с каждым последующим днем я теряю еще немножко контроля. Я никогда не буду готова к тому, что все может стать обыденным и семейным, я все время в состоянии бесконечной жажды.

— Это не выглядит таким уж тяжелым испытанием, — говорю я. — Знаешь, если бы сексапильный Прирученный Неотразимец постарался хотя бы наполовину продвинуться в тот вечер, я не знаю, как бы я смогла устоять. Ощущение его руки на моей коже было таким острым. Иногда я думаю, что не смогу жить, не испытав это ощущение еще хотя бы раз, перед тем как умереть.

— О! — говорит Эмма, слегка ошарашенная. — Значит, вы ходили туда только для того, чтобы выпить? Ничего себе…

— Между прочим, это Кэти все организовала, если ты помнишь, — оправдываюсь я. — К тому же одни мы были совсем не долго, пока не пришла еще одна мамочка.

— Я действительно не думала, что это случится, — заявляет Кэти. — Я бы совсем не хотела быть ответственной за что-то, что могло бы подвергнуть опасности ваши с Томом отношения. Если ты потерпишь неудачу, то для нас, оставшихся, вообще не будет никакой надежды!

— Может быть, и нет никакой надежды для любой из нас, — говорю я.

— А не могла бы ты вернуться назад, к началу ваших с Томом отношений и возродить немного той страсти? — Нa лице Кэти любопытство.

— Это похоже на то, чтобы попытаться разжечь костер, после того как ты его уже потушила. Проблема в том, что хотя именно секс делает детей, но именно дети убивают секс, — объясняю я. — У нас никогда нет времени, и мы постоянно измученные. И наши сексуальные часы идут по-разному. — Подруги смотрят на меня в замешательстве. — Женщинам нравится заниматься сексом вечером, а у мужчин сексуальное желание достигает максимума в восемь часов утра. Натуральная контрацепция.

— Мы никогда в нашем браке не заходили так далеко, чтобы достичь данного пункта, поэтому, может быть, тебе следовало бы считать это достижением, — замечает Кэти.

— Кроме того, мы никогда не бываем в постели одни, — продолжаю я. — Иногда это похоже на «музыкальные стулья». Мы просыпаемся утром, и ни один из нас не оказывается в той же самой постели, куда мы ложились спать.

— Разве нельзя отнести детей назад в их кроватки? — наивно изумляется Эмма.

— Можно. Но часто мы так измотаны, что вставать и куда-то идти нет никакой возможности. И, кроме того, они хитрые — проскользнут под одеяло и лежат в ногах, как собачки, так что мы их даже не замечаем.

— А как насчет того, чтобы попробовать нечто совсем другое, например, тантрический секс? — Это Эмма.

— Отнимает слишком много времени. Чтобы мы ни делали, это никогда не длится дольше, чем двадцать минут, — говорю я. — Хотя это главный пункт в долгосрочном списке того, что надо сделать.

— Что именно? — уточняет Кэти.

— Заняться сексом с Томом, — как ни в чем не бывало докладываю я.

— А что еще в этом списке? — осторожно интересуется Кэти.

— Ну, например, решение проблемы с моими долгами по кредитным картам, поиски домработницы, которая действительно могла бы стирать и гладить. Поиск работы на неполный рабочий день. И развеять прах моей бабушки у нее на родине. Я забыла сделать это, когда мы были в Норфолке.

— А где он сейчас? — ужасается Эмма.

— В сушильном шкафу. Это кажется мне подходящим местом для его хранения. Удобно и надежно. Как она сама.

— Но все это выглядит как рабочий список неотложных дел. — Эмма моментально отвлекается от своих проблем. — Смерть, долги, грязное белье… Причем здесь секс? Неудивительно, что ты лишилась присутствия духа при таком существовании. Однако в действительности все это нетрудно уладить.

— Но если я все это улажу, что останется? — вопрошаю я. Они смотрят на меня в неподдельной тревоге. — Я имею в виду, что если я решу все эти проблемы, то, возможно, обнаружу, что на самом деле они — клей, соединяющий все вместе, и что без них все распадается. Я стараюсь не следовать интуиции.

— Но это иррационально, Люси, — говорит Кэти. — Если бы ты уладила их, то смогла бы чувствовать, что у тебя все под контролем.

— Возможно, я хочу быть неконтролируемой, — беспечно заявляю я. Однако, когда вижу их озабоченные лица, смягчаюсь. — Или хотя бы выйти из-под контроля на какой-то определенный период времени, чтобы вспомнить, что при этом чувствуешь.

— А какого рода дела в твоем краткосрочном списке? — спрашивает Кэти.

Я вручаю им свой дневник и указываю на парочку захватанных страниц в самом конце. Страницы очень потрепанны. Уголки оборваны, а чернила просочились сквозь страницы. Записи выглядят как иероглифы. Со странными словами, написанными разноцветными ручками.

— Это какой-то шифр? — спрашивает Эмма.

Я начинаю читать сверху вниз правую страницу:

— Шампунь от вшей, день рождения Сэма, зубная щетка Фреду, вакцинация детей, анализ мазка, вощение зоны бикини…

Эмма опять скребет свою голову.

— Это из-за того, что тут говорится про шампунь от вшей. Если ты легко поддаешься внушению, даже один вид этих слов может заставить кожу твоей головы зудеть, — поясняю я.

— Зачем тебе вощение зоны бикини посреди зимы? — осведомляется Эмма.

— Оно стоит в списке с мая, — невозмутимо отвечаю я.

— Не пытайся сбить меня с толку, я знаю твои уловки, чтобы избежать разговора! — Эмма пересчитывает пункты моего списка. Насчитав двадцать два, она останавливается. — Не могу понять, как может быть все так запутано. Наверняка ты могла бы выполнять ежедневно по одному пункту, и тогда в течение месяца он был бы исчерпан, и ты смогла бы приступить к выполнению долгосрочного списка, — размышляет она вслух.

— Каждый день появляются новые пункты, которые приходится добавлять в этот список. Есть еще один — на холодильнике. Там другие, еще более неотложные дела. А ежедневные — приготовление и упаковка завтраков, приготовление соуса болоньезе в промышленных масштабах, подготовка домашних заданий, стирка и так далее — вообще туда не включаются. — Я чуть было не упомянула беспорядок, который оставила после себя в гостиной, когда увидела, что вид у нее становится скучный.

Как раз перед уходом я обнаружила, что мне придется заплатить непомерную цену за те десять минут, что я занималась сортировкой почты, потому что Фред вытащил все пазлы и настольные игры из шкафа для игрушек и пытался нагрузить ими свою коллекцию игрушечных грузовиков. Его машинки были наполнены смесью из фрагментов «Монополии», «Скрэббл» и «Клуэдо»[45]. Сотни, возможно, тысячи разрозненных кусочков надо будет собрать и рассортировать. Часы, даже дни работы, которую не внесешь ни в какой список. Разрушение огромного масштаба — и все произошло менее чем за десять минут. Можно ли это квалифицировать как «два шага вперед и один назад», или это оставляет меня в минусе? — спрашивала я саму себя, запихивая все это под софу, прежде чем выйти из дома. Вот почему я всегда на шаг отстаю.

Иногда во время бессонницы в ранние предрассветные часы я мысленно составляю списки пропавших вещей. Нынешний включает пластиковый молоток от набора инструментов Фреда, крышку аккумуляторной батареи для пульта дистанционного управления автомобилем, самый крупный кубик от игры «Змеи и лестницы» и шахматную ладью.

Я воображаю себя судебно-медицинским экспертом, обследующим каждый дюйм площади дома, внимательно осматривающим спинки стульев, шарящим под шкафами, внутри ботинок, даже под половицами, чтобы найти все эти вещи и восстановить порядок. Этого никогда не произойдет — отчасти потому, что на это никогда не будет достаточно времени, но в основном потому, что я знаю, что не позднее чем через несколько дней хаос снова возобладает.

Одна из телефонных трубок тоже куда-то запропастилась, а также ключ от калитки в саду, но я пока ничего не говорила Тому, зная, что вину за это он возложит на меня. Он проводит дома не так много времени, чтобы понять, что дети, как муравьи, без системы и постоянно в движении, они тащат вещи из одной комнаты в другую и прячут их в укромных местах, недоступных глазу взрослого человека.

Если бы рядом не было Петры, я бы прибегла к одной из тех шумных проповедей, от которых у меня потом болит горло, и которые позволяют мне излить гнев, а Сэму дают основание обратиться к объявлениям Лиги защиты детей от насилия, где сказано, что крик приравнивается к жестокому обращению с детьми. Кто бы это ни придумал, его надо бы было послать наводить порядок на бойне.

Фред подполз ко мне и удобно устроился у меня на коленях в надежде на снисхождение, а мои глаза пылали адским огнем от усилий подавить гнев.

Ибо Фред делал это и раньше, менее чем две недели назад. Я представила свои пульсирующие кровеносные сосуды головного мозга, вздувшиеся от кровяного давления, как крошечные речные русла во время сильного ливня, изо всех сил стараясь не прорвать их берега. Все, что требуется, — один лишь краткий миг слабости, и мой мозг будет затоплен, как дельта Окаванго в сезон дождей, оставив моих детей без матери.

Я закрыла глаза и вдохнула запах Фреда на шейке сзади под его кудрями, они уже стали длинными, но я не могу разрешить их отрезать, потому что это последние следы его младенчества. Он захихикал, ему стало щекотно, но разрешил мне этот спасительный момент тоскливого сожаления. Мой нос уловил запах чистой пижамы, мыла и особенной, ни с чем несравнимой чистоты только что вымытого малыша, и я почувствовала, что смягчаюсь. Волны любви к моему малютке — ведь он уже никогда не будет таким снова — накатили на меня, и на какое-то мгновение я почувствовала, что вот-вот заплачу. Иногда через несколько дней случается что-то похожее, но потом из ниоткуда возникают такие варианты, которые хочется сохранить навсегда.

— Я думаю, Люси, что ты, возможно, перестала ощущать ценность уверенности в своем существовании, — резонно замечает Кэти. — Возможно, ты страдаешь из-за каких-то крайностей, но далеко не все они могут иметь катастрофические последствия. Ты не осознаешь привилегии быть уверенной в определенных поступках.

— Моя восемнадцатилетняя няня сказала мне на днях, что мы слишком зациклены на идее счастья как главной жизненной цели, — говорю я, неожиданно вспомнив разговор с Полли. Я углубляюсь в свой дневник, стараясь расшифровать собственные записи. — Она сказала, что наша неудовлетворенность проистекает из убежденности, что мы имеем фундаментальное право быть безусловно счастливыми, но что если бы мы признали, что все, что выходит за рамки ужасного, — уже достоинство, мы были бы более довольны жизнью. Поэтому, возможно, мне необходимо признать, что отношения не могут вместить всё.

— Боже, надеюсь, ты хорошо ей платишь! — поражается Эмма.

— Возможно, ключ в том, чтобы охватить серые области и скептически относиться к крайностям, — говорит Кэти.

— Я не доверяю любому, кто слишком верит во что-то, — говорит Эмма. — Вот почему я иду на заупокойную службу на следующей неделе. Тони Блэр и его священник убеждены, что он прав. Мы все расплачиваемся за это. Это долгосрочный кредит.

Она встает из-за стола и пересекает комнату. В противоположном ее конце стоят три огромных дивана. Мы следуем за ней и плечо к плечу садимся на один из них — с еще одной бутылкой вина. Опьяневшие и почти не способные ни к каким разговорам, мы погружаемся в игру, которую сами же и придумали много лет назад. Игра заключается в том, что на расстоянии приблизительно трех метров прикрепляются страницы с изображениями обуви из глянцевых журналов, и выигрывает та, которая сможет определить среди них пару от Джимми Чу. Хотя у меня никогда не было туфель от Джимми Чу — даже когда я работала полный рабочий день и была в лиге наставников, — мне всегда удавалось побеждать их в этом специфическом соревновании, и сегодняшний вечер не стал исключением.

Мы пошли уже по третьему кругу, я существенно лидирую, даже, несмотря на то, что не обладаю периферийным зрением, поскольку опять на мне мои неизменные окуляры Национального Здоровья.

— Люси, это особенно сложная загадка! — Эмма выставляет на обозрение страницу «Вог», посвященного вечеринкам сезона. — Больше я ничего не буду говорить.

Кэти заглядывает в холодильник, чтобы откупорить дли нас еще одну бутылочку.

— Пара вдали справа в нижнем ряду. — Я пальцем поправляю очки на переносице и долго с трудом разглядываю девять пар других. — И еще одна, верхний ряд в центре, — ликующе добавляю я.

— Как ты это делаешь? — Кэти впечатлена, как обычно.

— Тут не обувное, тут математическое мастерство, совершенное соотношение между каблуком и подошвой, не поддающаяся четкому определению пропорция, она-то и делает их поистине элегантными. Я могу подмечать это только в Джимми Чу! — Я ложусь на спину и поднимаю руку с полным стаканом, одновременно задаваясь вопросом, как мое чувство собственного достоинства стало зависеть от таких вот бесполезных достижений. — К сожалению, это не принесет мне счастья.

— Просто из любопытства, Люси, скажи, что есть такого в этом твоем Прирученном Неотразимце, чего не хватает Тому? — спрашивает вдруг Кэти.

— Полагаю, я не так хорошо его знаю, вернее, почти совсем не знаю, так что у меня есть пища для воображения, — отвечаю я. — И мне кажется, никакой он не прирученный. А совсем наоборот. И безответственный. — Говоря это, я чувствую себя предательницей.

Глава 10

Надежда — хороший завтрак, но плохой ужин

Когда я прихожу, наконец, домой, уже почти два часа ночи. Раскаиваясь, я прикидываю, сколько дней мне понадобится, чтобы оправиться от излишеств этого вечера. Задачка на сложение стаканов выпитого вина и вычитание последующих часов сна.

К моему удивлению, Том сидит внизу, за кухонным столом, созерцая портрет своей матери. Радио включено. Он слушает программу «Всемирной службы» Би-би-си о мексиканском архитекторе по имени Луис Барраган и не замечает, как я спускаюсь по лестнице.

Макет здания его библиотеки в Милане стоит тут же, на кухонном столе, и он по-хозяйски обнимает его рукой — этакий мужчина, ласкающий бедра своей новой подружки. На нем какая-то незнакомая полосатая пижама, видимо, купил ее в Милане. Ее воротник встопорщен, кажется, будто у него вокруг шеи старинный круглый плоёный воротник. Полное впечатление того, что передо мной елизаветинский придворный, еще более усугубляется тем, что последнюю неделю он не утруждал себя бритьем, и теперь изрядно отросшая черная борода не дает мне возможности понять выражение его лица.

Я смотрю на портрет с нижней ступеньки лестницы и стараюсь понять, о чем может думать Том. В попытке устоять на ногах я фокусирую взгляд на волосах Петры. С тех пор как я знаю ее, она ни разу не меняла прическу. Внешне она почти не изменилась. Цветовая палитра ее любимой одежды, состоящей из аккуратных гарнитуров-двоек[46] и полезных для здоровья туфель на плоской подошве от «Расселл энд Бромли», стала, может быть, не такой приглушенной, но по-прежнему скромной.

Ее волосы в течение долгих лет еженедельно подвергались одной и той же завивке-перманент, так что теперь они не шевелились даже тогда, когда она наклонялась вперед. Я никогда до них не дотрагивалась, но думаю, на ощупь они напоминают проволочную щетку. Даже при свежем ветре они оставались такими же неподвижными, как грядка земляной груши морозным утром, неизменные с того дня, как она вышла замуж за отца Тома.

А на этой картине, где она менее чем за год до свадьбы, ее лицо обрамляют длинные темные волосы, ниспадающие ленивыми волнами по обе стороны ее прекрасных чистых голубых глаз. Выражение лица кроткое. Ни один мускул не напряжен. Томность текущей патоки. И вдруг, в просветлении пьяного рассудка, до меня доходит: она полностью удовлетворена.

— Что случилось, Люси? Ты смотришь на меня так, будто увидела перед собой привидение, — прерывает Том мое забытье. — Я отсутствовал всего лишь пять дней.

— Да вот… портрет твоей матери, — сбивчиво отвечаю я. — Ты когда-нибудь видел того, кто нарисовал ее?

— Это профессиональный художник. Она позировала ему еще до того, как я родился, ты же знаешь. — Он поднимается, чтобы подойти и запечатлеть на моей щеке немного обиженный поцелуй. Борода колется, и я потираю место, где щетинки царапнули мою щеку, потом чихаю. Вероятно, у меня начинается аллергия на собственного мужа.

— Но почему он тогда отдал ей картину? — спрашиваю я, потирая нос и изо всех стараясь сил казаться трезвой.

— Понятия не имею. Много лет она хранилась на чердаке. Впервые я увидел ее, когда мама приехала с ней сюда. Почему ты задаешь все эти вопросы? Я думал, ты проявишь интерес к моей библиотеке! — В его голосе я слышу некоторый упрек. — И, в общем, я надеялся, что ты будешь дома, когда я вернусь.

Бывали времена, когда мы сидели молча, а потом вдруг разом заговаривали, произнося одно и то же. Мы были настроены на одну волну. Хотя, конечно, старые часы никогда не показывают правильное время. Возможно, я должна быть довольна, что мы чаще бываем согласны, чем не согласны друг с другом, хотя было бы лучше, если бы при этом происходило меньше дискуссий. Однако если вы обычно согласны во всем, любое разногласие может показаться вам концом света.

— Я ходила смотреть новые хоромы Эммы. Твоя мама предложила свои услуги в качестве няни, а мне необходимо было ускользнуть от нее, — объясняю я. — Извини. Я не думала, что ты будешь ждать меня и не ляжешь спать.

— Она уезжает завтра утром. И кстати, ведет себя немного странно. Все время говорит, что не знает, когда теперь снова приедет. Надеюсь, вы не поссорились?

— Нет, она на редкость сдержанная. — Я надеюсь избежать дискуссии о Петре.

— Все выглядит очень благопристойно, — замечает он. — За исключением вот этого. — Он тычет пальцем в скомканные занавески на подоконнике из спальни Джо.

— Каким образом они оказались здесь? К тому же с огромными дырами посреди каждой.

— Джо пытался выкроить из них шорты. И сказал, что ты ему разрешила. Это, по словам бабушки. Но как могло случиться, что он был один в своей комнате с огромными ножницами? — Том вопросительно поднимает одну бровь. — Он проделал основательную работу. И пошел спать с шортами. — Том подходит к окну и поднимает полотнища. Грубые дыры на них зияют мне немым, но справедливым укором. На столе я замечаю узкие полоски материи.

— Это лямки для кожаных штанов, — говорит он.

Мы смеемся. Я, пьяно шатаясь, прислоняюсь к перилам, чтобы удержать себя в вертикальном положении.

— Во всяком случае, на деньги, которые я получу за библиотеку, думаю, мы сможем раскошелиться на новые шторы. Пойдем спать. Кстати, мне жаль, что ты проиграла на выборах. Но может быть, это к лучшему.

Я думаю о следующей среде и перспективе еще одного вечера в компании Роберта Басса. Мне лучше всего отменить эту встречу — она непомерно раздувает мои фантазии.

Мы входим в спальню, Том открывает свой шкаф и обозревает полку с трусами. Аккуратные небольшие стопки — серая, белая и черная. Все выглажено и сложено. Рубашки развешаны в порядке перехода от одного цвета к другому, наподобие спектральной цветовой диаграммы «Дюлюкс»[47].

— У тебя на глазах слезы, — уличаю я его.

— Я не сразу на тебе женился, потому что размышлял, будешь ли ты складывать мои трусы.

— Именно поэтому я и вышла за тебя замуж, — смеюсь я.

Он хватает меня в охапку, и мы падаем на постель, безудержно целуясь. Он сжимает меня в объятиях и целует в шею за ухом. С этой бородой и воротником он выглядит совсем не так, как тот мужчина, который уезжал отсюда неделю назад, и я вдруг представляю себя в комнате с незнакомцем. Это так волнующе. Его рука уже забралась в мои джинсы, и моя рубашка полностью расстегнута. Его большие и неуклюжие пальцы, с такой легкостью рисующие, касаются моего тела, и я чувствую, что таю. Интересно, все ли архитекторы настолько искусны? Надо бы не забыть спросить Кэти. Я закрываю глаза и перестаю думать о проблеме по имени Роберт Басс.

— Я скучал по тебе, — шепчет он мне в ухо, почти не дыша, прежде чем перенести свое внимание на мою левую грудь.

Но как раз в тот момент, когда, кажется, сексуальный голод заканчивается, в комнату входит Джо, сонно потирая глаза. Он держит два куска материи, которые, без сомнения, можно идентифицировать как шорты.

— Папа, что ты делаешь с мамой? — спрашивает он подозрительно.

Том сваливается с меня и ложится рядом на кровать, тяжело дыша.

— Мы боремся!

— Ладно, надеюсь, вы были не слишком грубыми, — комментирует Джо, точь-в-точь как я. — Мама, а можно я сделаю шорты для Сэма и Фреда? Чтобы мы выглядели, как дети фон Траппа. — Он наполовину спит, и я поднимаю его на руки и несу в его комнату, где он, в конце концов, засыпает, сжимая эти два куска ткани так крепко, будто кто-то может украсть их ночью. Когда я, наконец, возвращаюсь в нашу спальню, Том крепко спит. Еще одна упущенная возможность. Если бы родителям позволяли оканчивать их беседы, жизнь была бы совсем другой.

Потом я замечаю, что он, как отражение своего среднего сына, крепко сжимает в руке маленькую кремовую коробочку с темно-зеленой ленточкой. Я разжимаю его кулак, который во сне почти не гнется, и открываю коробочку. Внутри маленькая карточка: «Люси от Тома. За оказанные услуги». А на дне серебряное колье с камешками и подвесками. Оно такое красивое, что я кусаю губы, чтобы не заплакать. Я пытаюсь разбудить его, чтобы поблагодарить, но он где-то вне досягаемости. Я кладу колье назад в коробочку, чтобы он сам смог подарить мне его как-нибудь в другой раз, а я бы притворилась удивленной. Но это происходит только через несколько недель.


Декабрь начинается неудачно.

— Миссис Суини, — говорит учительница Джо вереду утром, когда я привожу его в класс, — можно вас на два слова? — Когда дело касается детей, язык страха универсален. А это одна из тех фраз, которая придумана для того, чтобы наполнять страхом сердца родителей по всему земному шару. Она способна преодолеть любые культурные или религиозные барьеры. С комком в горле, участившимся сердцебиением, сухостью во рту, напряженными мышцами, изо всех сил пытаясь удержаться, чтобы не побежать, я подхожу к учительскому столу.

День среднестатистической матери состоит в основном из рутины и бесконечных повторений одного и того же, но все мы знаем, что нить, которая скрепляет все это, столь же непрочна, как сеть паука. А вокруг нас сплошь истории неожиданных бед: ребенок, забравшийся в сушильную машину, которая перевернулась, и он задохнулся; мальчик, который умер от аллергического шока, поев помидоров черри; девочка, утонувшая в небольшой дождевой луже, глубиной всего два дюйма. Жизнь и смерть в нашем собственном дворе или садике. Каждый раз, когда я читаю подобную историю в газетах, я обещаю себе быть более терпимой родительницей.

Вчера утром я проснулась и решила, что на минное поле утренних бедствий ступлю хладнокровно. Увидев, что для приготовления школьных сандвичей нет сыра, я стала импровизировать с джемом. А когда обнаружила, что Фред размотал и засунул в унитаз целый рулон туалетной бумаги, надела резиновые перчатки и устранила засор в колене. И, несмотря, на сумасшедший бедлам, устроенный еще до шести часов утра, — все мальчики проснулись слишком рано и стащили все подушки и пуховые одеяла со своих постелей, чтобы построить корабль на лестничной клетке, с чучелами животных восьмилетней давности на борту, а отпечатки пальцев после шоколадного печенья, без разрешения взятого на кухне, оказались даже на стенах, — я пообещала детям, что не буду все это убирать и они смогут продолжить игру, когда вернутся домой из школы.

Но я забыла предупредить Тома. Он пришел домой после полуночи, нетрезвый и уставший от выпивки на работе. Споткнувшись об огромную панду на нижней ступеньке, он упал, да так сильно, что в кровь разбил губы. Там я нашла его — он лежал лицом к лицу с пандой, изо рта у него текла кровь, он что-то бормотал про мины-сюрпризы. Очень трудно ежеминутно уследить за всеми!

Я вижу, как учительница приводит в порядок свой стол, сама же я, стоя в уголке, открываю и закрываю рот, как золотая рыбка, в попытке заставить свое лицо принять спокойное выражение, — трюк, которому я научилась, наблюдая за телеведущими, когда они готовятся выйти в эфир. Тут краешком глаза я замечаю Фреда, воспользовавшегося в своих интересах этим неожиданным отвлечением моего внимания и устремившегося в угол классной комнаты. Не проходит и секунды, как его брюки вместе с трусами «Строитель Боб»[48] уже спущены до щиколоток, и он писает в стоящее там маленькое мусорное ведро.

Он оглядывается и улыбается, абсолютно уверенный, что я не стану поднимать шум. Уровень моей терпимости начинает опасно понижаться. Я изменяю свой маршрут так, чтобы незаметно пройти боком подругой стороне классной комнаты и спрятать оскверненное ведро в свою сумку необъятных размеров, а затем беспечно продолжаю движение по заданной траектории, чуть сильнее, чем обычно, сжимая руку Фреда. Я чувствую, что Роберт Басс наблюдает за мной, и на этот раз его внимание для меня нежелательно.

Я подхожу к столу учительницы. Она наклоняется вперед, и я следую ее примеру, так что наши головы почти соприкасаются. Должно быть, это плохо. В моей голове прокручиваются несколько сценариев. Джо кого-то побил. Наоборот, кто-то побил Джо. Ему поставили официальный диагноз заболевания, связанного с навязчивым неврозом. И обвиняют в этом меня. Именно моя безалаберность явилась причиной этих навязчивых идей. Или же они раскрыли скандал с педофилом. Или заметили мой флирт с Робертом Басом — он в данный момент в другом конце класса помогает своему сынишке вынимать из ранца учебники и время от времени бросает на меня взгляды.

«Не подобает родителям втягиваться в отношения, носящие характер откровенного флирта, — представляю я, как мне выговаривает учительница. — Мы ежедневно сталкиваемся с последствиями такого рода кратковременных удовольствий, которых ищут родители. Четыре наказания в виде оставления после уроков, миссис Суини!»

Я констатирую, что становлюсь одержимой манией величия, помещая себя в центр созданного мной мира, тогда как в действительности мне следует признать свой периферийный статус. Ладно, я тут ни при чем. Да и учительница эта, вероятно, лет на десять моложе меня. И, несмотря на все резоны, я не могу удержать себя от превращения в упрямую девчонку и стою, уперев руки в бока, — в классической подростковой выпивающей позе.

— Следует ли мне позвонить мужу? — озабоченно спрашиваю я.

— В этом нет необходимости. Дело совсем пустяковое, миссис Суини, — улыбается мне учительница. — Вот что мы нашли в боковом кармане ранца Джо, — говорит она и протягивает мне наполовину опустошенную пачку сигарет. Должно быть, возвратившись домой от Эммы поздно вечером в прошлую пятницу, я спрятала их там.

— Вероятно, это мой муж забыл их там, — не моргнув глазом, отвечаю я.

— Вам уже не шестнадцать лет. Больше не надо прятаться за гаражом, — шутит учительница, и я слабо улыбаюсь.

Я открываю сумку, чтобы положить туда сигареты, и вижу, как она внимательно изучает ее содержимое.

— У вас там мое мусорное ведро? — осторожно интересуется она.

— Нет, это переносной горшок, — слышу я собственный голос.

— Очень похож на наши мусорные ведра, — настаивает она.

И я понимаю, что она будет настаивать дальше. Она жаждет истины и ничего, кроме истины.

— Я нашла его на игровой площадке по дороге сюда, — говорю я, забыв совет Кэти никогда не украшать ложь подробностями. — Думаю, туда кто-то помочился. Судя по цвету и запаху. Это явно ребенок. Мочи совсем мало. — Она выглядит озадаченной. — Я решила отнести это в туалет, вымыть и вернуть на площадку, — бодро заканчиваю я свое повествование.

И бросаю взгляд через классную комнату на зияющую пустоту в том углу, где раньше стояло ведро. Я вижу, как Роберт Басс прохаживается по классу и, дойдя до этого места, распахивает пиджак, вынимает точно такое же мусорное ведро, похищенное из другого класса. Приветливо махнув мне рукой, он ставит ведерко на пол.

— Смотрите, вон ваше ведро, — небрежно киваю я на злополучный угол.

Учительница оборачивается и видит неопровержимое.

— О, простите! Я никогда не видела этих, э… переносных горшков, он выглядит совсем как мусорное ведро. Это проявление высокой гражданской позиции с вашей стороны, миссис Суини, — разворачивает она свою реакцию на сто восемьдесят градусов. — Школе нужны такие родители, как вы.

Класс я покидаю одновременно с Робертом Басом, — он выходит следом за мной в коридор, я обмахиваюсь упаковкой влажных носовых платков.

— Спасибо, — говорю я ему, крепко держа Фреда за руку. — Ситуация была патовая.

— Не стоит беспокоиться. Хочу спросить, не подвезете ли вы меня на эту встречу сегодня вечером?

— Это самое меньшее, что я могу для вас сделать. — Мой язык снова опережает мои мысли, но я принимаю твердое решение — не дать зачахнуть этой его попытке завязывания дружеских отношений. Впервые Роберт Басс проявил в отношении меня инициативу. Я оправдываю свою слабость, приводя в качестве довода то, что было бы просто невежливо отказать ему и что в любом случае это не содержит в себе ничего более опасного, чем только отвезти его на собрание, которое воспоследует в доме Буквоедки на предмет обсуждения организации школьного рождественского праздника. Да, есть что-то подростково-безрассудное в ожидании той невольной близости, которую провоцирует автомобиль. Неловкие маневры, ручной тормоз, упирающийся в живот Роберту Басу, когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и тянет меня к себе на колени, — все это возникает в моем мозгу с ошеломляющей четкостью. Даже при полностью опрокинутом сиденье моя голова ударилась бы о крышу. Затем я думаю о том, как выглядит моя неприбранная машина. Заплесневелые яблоки на полу у пассажирского сиденья, липкая ручка перчаточного ящика и шоколад, впрессованный в подушки сиденья. Я принимаю решение не убирать его — в качестве меры, способствующей подавлению искушения.

— Это будет отлично, Люси, — говорит он. — А до тех пор остерегайтесь маленьких детей. — Тут он запрокидывает голову назад и смеется — так громко, что люди начинают обращать на него внимание.

Отведя Фреда в детский сад, я иду на ленч, о котором мы договорились с Петрой. Стоит один из тех холодных зимних дней, когда небо ярко-голубое, а солнце на нем еще более желанно после нескольких недель отсутствия. Я сижу в автобусе на пути к универмагу «Джон Левис» на Оксфорд-стрит, прижимаясь щекой к холодному стеклу, и прикрываю глаза от ослепительного солнечного блеска, чувствуя что-то очень похожее на удовлетворение, несмотря на предстоящую непростую беседу. Сейчас позднее утро, пассажиров позади меня нет, и водитель аккуратно вписывается в повороты, так, чтобы я не стукнулась головой о стекло. Побыть в одиночестве для меня такая же роскошь, как сеанс ароматерапии в «Мишлин Арсьер» для Привлекательной Мамочки номер 1.

Моя свекровь верит в «Джона Левиса», как некоторые люди верят в Бога. Она говорит, что нет ничего стоящего, чего нельзя было бы купить в этих бесстрастных стенах. Когда «Селфриджес» открылся заново, это только укрепило ее веру в непоколебимую стабильность «Джона Левиса». Несмотря на неявные высокомерные попытки модернизировать его мебельный отдел и представить новый ассортимент одежды, ее продолжительная любовь к этому универмагу была преданной и почти постоянной, за исключением кратковременной связи с «Фенвикс» вскоре после того, как мы с Томом познакомились.

Войдя в магазин, я прохожу через отдел галантереи. Есть нечто странно успокаивающее в этих бесконечных рядах разноцветной шерсти и ниток. На стойках — гобелены с безвкусными изображениями кошечек и собачек. Мысленно я воображаю себя сидящей вечером возле Тома на диване, вышивающей гобелен и попивающей «Хорликс»; все мысли о Роберте Басе объявлены вне закона — в пользу безальтернативной преданности семье.

Шитье и вязание были реабилитированы как сносное времяпровождение для светских матерей; я, возможно, с таким же успехом могу вернуть на место гобелен. Я могла бы раскаяться в своих грехах и совершить несколько коленопреклонений в местной церкви. Я сажусь на стул напротив швейной машины, закрываю глаза и начинаю глубоко дышать: вдох-выдох, вдох-выдох… И чувствую себя совершенно расслабленной.

— Люси, Люси, — слышу я рядом чей-то голос. Я открываю глаза. Моя свекровь легонько треплет меня за плечо. — Ты спишь?

— Просто медитирую, — отзываюсь я.

На ней надето то, что она называет своим лучшим пальто, — штука из шерсти цвета морской волны с золотыми пуговицами и широкими плечами, которая навевает воспоминания о восьмидесятых. На воротнике золотая брошь, длинная тонкая полоска с лентой на каждом конце. Она пахнет мылом и духами «Анаис-Анаис».

Мы поднимаемся на эскалаторе. Я стою на ступеньке позади нее. Она держится очень прямо, пятки вместе — носки врозь, как постовой гренадер. В ресторане самообслуживания мы обе выбираем салат из креветок с ломтиками авокадо на черном хлебе. Это естественная эволюция креветочного коктейля, думаю я про себя, когда мы направляемся к столику у окна, из которого открывается вид на «Мраморную арку»[49].

Мы взираем на сквер внизу и чрезвычайно энергично помешиваем свои капуччино. Появление того, что она называет «экзотическим кофе», было одним из немногих изменений, которое она приветствовала.

— Ты, вероятно, хотела бы понять, что все это значит, — смело начинает она. Она по-прежнему в пальто, лишь расстегнула верхнюю пуговицу, и поэтому так сильно напоминает мне Тома, что я едва сдерживаю в себе смех. Должно быть, существует ген «расстегнутой пуговицы».

— Думаю, догадываюсь, — перехватываю я инициативу и надеюсь этим застать ее врасплох. Она в легком удивлении поднимает на меня глаза. — Я замечала, что вы наблюдаете за мной.

— Понятно. Уже целую вечность я хотела сказать кое-что, — говорит она, с опаской глядя на меня. — Но все время откладывала, а теперь дела зашли так далеко, что если я не скажу, то это принесет еще больший вред.

— Быть замужем далеко не всегда просто, — решаю я взять быка за рога. Времени на рассусоливания нет, потому что менее чем через два часа мне надо забирать Фреда из садика. — Вы проходите через различные фазы, полной же совместимости не существует.

— Совершенно верно, — соглашается она. — Часто многие черты, которые привлекают нас в ком-то, оказываются такими, с которыми труднее всего потом сжиться. Совместимость — это то, к чему надо стремиться. — Она отхлебывает капуччино, но, лишившись присутствия духа, долгое время не может его проглотить. Когда же поднимает глаза, над ее верхней губой остается тонкая полоска пены.

— Очень точно, — одобрительно киваю я. — Не всегда получается быть терпимой.

— У тебя очень хорошая интуиция, Люси, — говорит Петра. — И ты честна. Брак — это, по сути, серия компромиссов, и женщины — лучшие хамелеоны, чем мужчины. Быть женщиной — это можно рассматривать как бремя, но на самом деле это создает свободу, а не ограничение, потому что позволяет любить много разных людей.

— Что не делает жизнь легче, — замечаю я. Десятью минутами ранее мне казалось бы немыслимым вести подобный разговор с моей свекровью, и я изо всех сил стараюсь приспособиться к этой неожиданной перемене в параметрах наших отношений. Она, как вижу, приспособилась с явной непринужденностью.

— Однако я думаю, что если ты способна находить компромиссы с одним человеком, то сможешь и с другим, — продолжает Петра. — Мысль, что люди бродят в поисках своей лучшей половинки по всему свету, всегда казалась мне абсурдной. Думаю, мы способны найти много разных привлекательных людей, и если есть шанс, надо всегда использовать его.

Она с облегчением откидывается на спинку стула, как будто искала эти слова в течение многих месяцев, мысленно репетируя нашу беседу поздними ночами. Я со своей стороны ошеломлена ее откровенностью и недоумеваю, не зная, что сказать. Это совсем не то, чего я ожидала! Я отчаянно пытаюсь вспомнить все моменты за истекшие шесть месяцев, которые могли бы открыть ей такой неограниченный доступ к моим мыслительным процессам. И хотя я знаю, что она, возможно, в глубине души неодобрительно относилась ко мне в течение предыдущего десятилетия, я удивлена, что она хочет так просто избавиться от меня. Это похоже на то, что она дает мне карт-бланш на роман на стороне. В моей душе зарождается обида: она что же, считает, будто в нашем браке так мало ценного?

— Я всегда видела в вас приверженца моногамии, Петра! — удивленно говорю я. Потрясенная этим разговором, я повысила голос и, оглянувшись, вижу десятки наблюдающих за нами глаз. Это совсем не подходящая декорация для подобного рода дискуссии. Здесь нет любителей телевизионных реалити-шоу. Сидящие здесь предпочитают «Вопросы о времени» Гарднера на четвертом радиоканале и хотят спокойно поболтать о наилучшей модели газонокосилки.

Ощущение, будто она выбила почву у меня из-под ног. Любые предположения, которые я делала относительно моей свекрови, теперь требуют пересмотра. Вероятно, она знакома с концепцией основных вечеринок, но узнать, что родители Тома, по-видимому, жили в гражданском браке — вряд ли этого можно было ожидать.

— Конечно, я верю в моногамию, — возражает она, выглядя, кажется, слегка шокированной таким поворотом беседы.

— Но вы говорите о любви с разными людьми, — настаиваю я. — Вы имеете в виду платоническую любовь, без секса?

— Ну почему, я считаю, что секс тоже должен быть включен в повестку дня, — отвечает она несколько смущенно. — Хотя с возрастом сексуальные запросы снижаются. — Она расстегивает кнопку на пальто, берет в руки меню и начинает обмахивать им пылающее лицо. — Кажется, я не до конца ясно выразилась.

— А мне кажется, вы выразились достаточно недвусмысленно!

Сидящие рядом кто демонстративно углубляется в меню, кто орудует ножом и вилкой, но я знаю, что все их усилия направлены на то, чтобы следить за нашей беседой, ибо некоторые перестали даже жевать и их набитые рты напоминают теперь щеки хомяков.

— Люси, короче говоря; я хочу сказать, что встретила человека, которого когда-то давно, много лет назад очень любила, и собираюсь уехать с ним жить в Марракеш.

Я с трудом пытаюсь определить — равен ли мой шок от внезапного осознания того, что вся эта беседа была о ней, а не обо мне, шоку от сообщения, что свекровь в кого-то влюбилась и собирается уехать за границу. Я сижу, уставившись на нее — неприлично долго.

— Это… тот человек, который написал ваш портрет? — спрашиваю я.

— Да, это он, — отвечает она застенчиво. — Я не знаю, как мне сказать об этом Тому. Я знакома с этим человеком много лет. Он присылал мне от случая к случаю письма, но я никогда на них не отвечала. Я была непогрешимо верна. А недавно, пару лет назад, он приехал в Лондон, позвонил мне, и мы вместе пообедали. Он на двенадцать лет старше меня. Мне было всего двадцать, когда у нас был роман. Просто сейчас мне представилась возможность получить то счастье, которое я отвергла сорок лет назад, и я не хочу упускать его снова.

— Но почему же тогда вы не вышли за него замуж? — изумляюсь я.

— Потому что он был ненадежным. Он пил. Он никогда не был бы верным супругом, и мы жили бы в нужде, — отвечает она. — У нас была сильная страсть. Я никогда не рассказывала отцу Тома об этом. Но то, что тогда было неправильно, стало правильно сейчас.

— Но разве вы не продолжали думать о том, как это могло бы быть? — спрашиваю я, удивляясь силе ее воли, которую она, вероятно, призвала, чтобы выключить ток, который бежал между ней и художником, и включить его снова, когда она встретила отца Тома.

— Конечно, я думала о нем и о тех отношениях, которые никак невозможно было вычеркнуть из памяти, но я приспособилась к другому человеку, — говорит она. — Я пыталась объяснить тебе это раньше, когда говорила, что можно любить много разных людей. Я любила отца Тома, он был действительно очень приятным, и он любил меня. Он подарил мне своего рода стабильность, к которой я стремилась. Джек принес бы мне страдание и боль, и это разрушило бы все хорошее между нами.

— Он был женат?

— У него было две жены и шестеро детей, причем один ребенок от женщины, на которой он не был женат. Он говорит, что если бы я осталась с ним, такого никогда бы не случилось, но я знала, что не было ни одного человека, который обладал бы всеми необходимыми качествами, чтобы выдержать его натуру. Ему нравились умные женщины, а я никогда не была ни остроумной, ни находчивой интеллектуалкой. Его привлекали женщины, склонные к авантюризму. Он любил необычных людей, потому что они были интересными. Я была слишком обыкновенной. Естественно, я тоже могла выпить и устраивала вечеринки, но совершенно не так, как он. Единственно общее, что нас объединяло, был секс.

Возглас изумления сдавленно прокатывается по ресторану «Джон Левис», и это помогает мне, поскольку, хоть метаморфоза в наших отношениях, конечно, приятна, углубляться в эту тему мне вовсе не хочется.

— Мне бы хотелось, чтобы Тому об этом сообщила ты, Люси, если не возражаешь, — говорит она. — Я не смогу посмотреть ему в глаза.

— Я все же думаю, это надо сделать именно вам, — возражаю я. — Он не будет протестовать так сильно, как вы думаете. Он поймет необходимость для вас быть любимой и страх одиночества. Мы все понимаем это. Почему бы вам не зайти к нам сегодня вечером? Я уйду на собрание родительского комитета.

— Если ты уверена, что так будет лучше всего… — произносит она.

— Да, я уверена, — подтверждаю я, откидываясь назад и размышляя над тем, как мало мы знаем даже о самых близких людях. — Нам действительно будет не хватить вас.

— Услуг бесплатной няни и уборщицы? — улыбается она. — Не говоря уж о постоянном вмешательстве в ваши дела. Мне тоже этого будет сильно не хватать. Вы должны будете приехать и обязательно погостить в Марракеше, это очень увлекательный город, я думаю, детям он понравится.

— Вы собираетесь пожениться? — любопытствую я.

— Нет, — отвечает она. — Мы будем жить дружно во грехе. Я уезжаю в начале следующего года, так что это Рождество я проведу вместе с вами. Если твои родители не против.

— Конечно, нет. Они будут рады, — лгу я.

— Тогда идем за покупками? Я хочу подарить тебе кое-что. Теперь, когда я продаю дом, я чувствую себя достаточно расточительной. Давай вылезем из этих джинсов и купим тебе что-нибудь симпатичненькое.

— На самом деле у меня постоянно случаются какие-то неприятности. И мне лучше ходить в джинсах. И симпатичное мне действительно не подойдет. Но в любом случае спасибо. Почему бы нам вместо этого не поискать подарки для детей?

Мы идем в отдел игрушек. Комбинация световых гирлянд, шишек из пластика кричащих расцветок и количества все еще не приобретенных рождественских подарков заставляет меня чувствовать себя отвратительно. Я бы с удовольствием присела где-нибудь в одиночестве в уголке, чтобы переварить все, что она мне сообщила, и запомнить эту беседу, потому что хотя я понимаю, что она означает нечто очень важное, но в данный момент не совсем еще осознала, что именно. Однако Петра горит желанием облегчить мое бремя и хочет перейти к более прозаическим делам.

В тот же вечер я оставляю свою свекровь ужинать наедине с Томом и еду с еще влажным номером журнала «Экономист», небрежно брошенным на переднее пассажирское сиденье, за Робертом Басом. Я надеюсь восстановить некую интеллектуальную базу наших с ним отношений и решаю после беглого просмотра этого журнала в наполненной ванне, что беседа во время нашей недолгой поездки до дома Буквоедки должна быть сосредоточена на мировых событиях и других безопасных темах. Должно быть, это выглядит немного нарочито, но я решила взять под контроль события и не позволять им безнаказанно случаться со мной.

С другой стороны, само состояние журнала — он настолько влажный, что даже страницы слиплись, — может подтвердить ему, что я читала его в ванне. И, следовательно, была в тот момент голой. Это может привести его к мысли о делах совсем другого рода. Мужчины легко поддаются внушению. Стоит вам лишь произнести слово «масляный», а они уже вспоминают «Последнее танго в Париже».

Несмотря на то, что я впервые еду к его дому, этот маршрут уже отложился в моей памяти. Несколькими неделями ранее я как-то вечером провела несколько минут за компьютером, пытаясь проложить наиболее логичный для него маршрут от дома до школы, используя «Определитель маршрута ассоциации автомобилистов». У меня на коленях лежит карта, увеличенная до возможно большего размера.

Я сижу в машине перед домом, ожидая его появления. Это классическое строение ранневикторианской эпохи, белое, с отштукатуренным фасадом и недавно покрашенной синей парадной дверью. Через низенькую белую стену я могу заглянуть в окно подвальной кухни. Кто-то моет посуду. Какая-то женщина с непередаваемой стрижкой а-ля «сорванец» лениво чистит кастрюли. Они не могут быть чистыми, думаю я про себя, когда она небрежно сваливает их в кучу возле раковины. Я вижу, кик к ней подходит Роберт Басс и кладет руку на ее худое плечо. Она поворачивается, чтобы поцеловать его в губы. Она одета в обтягивающие джинсы и ботинки. Должно быть, это его жена. В глубине я вижу маленькую тень малыша, сидящего на полу и играющего с поездом. Я откидываюсь назад и кладу голову на подголовник. Никогда раньше я не видела его жену. Я представляла ее себе совсем непохожей на меня — такой энергичный тип деловой женщины с безупречным макияжем, в костюме or Армани, женщина с непреклонной улыбкой и тщательно уложенными волосами. Вместо этого мне преподносят другой образ совершенства! Конечно, при ближайшем рассмотрении там неминуемо окажутся уже наметившиеся «звездочки» на ногах, признаки вялости в области живота, а возможно, также и тени под глазами, отнюдь не делающие ее краше, но даже издали видно — фигура у нее завидная. Я так поглощена разглядыванием, что не замечаю, как Роберт Басс выходит из дома. Открыв дверцу машины, он плюхается прямо на журнал.

— Люси, как это любезно с вашей стороны! — говорит он.

Мы трогаемся, и я замечаю, что при каждом его движении «Экономист» потихоньку выползает из-под него, до тех пор, пока, наконец, не падает на пол. Он наклоняется за ним, но его внимание привлекают другие валяющиеся там бумажки.

— Что там? — спрашиваю я, стараясь не отвлекаться от дороги.

— Упаковка от масла. — Он озадаченно смотрит на меня. Я подпрыгиваю и, вероятно, ахаю, потому что он быстро заявляет, что никогда еще не встречал людей, страдающих маслофобией.

Я знаю, что думает он о Марлоне Брандо. Я хотела бы взять кредит на понимание мужской души, но ясно, что сейчас неподходящий момент.

— Не перестаю удивляться вашему автомобилю, Люси, — говорит он.

— У некоторых людей есть второй дом, у меня — автомобиль. Вы не возражаете, если мы заедем на заправку?

— С вашей стороны это было бы предусмотрительно, — назидательно реагирует он, просматривая компакт-диски в бардачке. — О, да они все перепутаны! Впрочем, молчу, молчу!

— Что же касается первого пункта, должна заметить, что есть на свете ситуации и похуже, чем иссякнувший по дороге в школу бензин, — замечаю я.

— Да, есть, но немного, — резонерствует он. Выходя из машины, чтобы заплатить за заправку, я уже чувствую, что он меня раздражает, причем не только из-за этих его язвительных замечаний, но в значительно большей степени из-за его красивой жены.

Я терпеливо стою в очереди, все еще мрачно впечатленная образом обольстительной женщины в полуподвале, шаря в пальто в поисках кредитной карты. Надо же, в кармане, оказывается, дыра. Но кредитку я все же нахожу — она провалилась за подкладку. Люди позади меня начинают нетерпеливо гудеть мне в затылок. Но ничего, все, кажется, идет благополучно. До тех пор, пока женщина за кассой не заявляет, что «есть небольшая проблемка». Обычно так говорят, имея в виду обратное. Перегнувшись через кассу, так что все начинают на нас таращиться, она сообщает, что ей нужно позвонить менеджеру, и советует всем пройти к другой кассе.

— Боюсь, нам придется пока оставить эту кредитную карту у себя, — говорит менеджер, выпятив грудь от сознания собственной важности, отчего его бейдж со словом «менеджер» делается еще более заметным. — Карта заявлена как украденная.

— Послушайте, я все могу объяснить! — Я мгновенно понимаю, что совершила оплошность. — Видите ли, я думала, что потеряла эту карту. Поэтому и объявила ее украденной. А сейчас случайно нашла ее, она была за подкладкой моего пальто. Персона на карте — это я. Люси Суини. Все просто. — Я улыбаюсь, чтобы расположить его к себе. Похоже, он колеблется. — Позвольте мне пройти к автомобилю и найти другую карту, с которой нет проблем, — спокойно предлагаю я.

— Мы должны следовать установленному порядку, — прекращает колебания менеджер. — Кроме того, вы можете сбежать. Нам хорошо знаком ваш тип.

— Какой еще такой «мой тип»? И многие из нас сбегают? — Я чувствую, что сейчас сорвусь. И срываюсь: — Вы действительно думаете, что есть движение матерей, замученных недосыпанием, финансовыми проблемами и переполненными бельевыми корзинами? И что эти матери спасаются мелкой подделкой кредитных карт? Конечно, если таковые и есть, то их надо задерживать. К тому же это несложно. А отчетность идет в гору.

Под взглядами присутствующих я останавливаю свою декламацию и вижу, как Роберт Басс пытается разглядеть сквозь лобовое стекло, что происходит на территории автозаправочной станции.

— Сейчас приедет полиция, — продолжает менеджер, пристально глядя на меня с еще большим беспокойством в глазах. Плохо, плохо, плохо и становится все хуже. Роберт Басс выходит из машины, идет к нам; по тому, как он приглаживает руками волосы, я определяю, что он раздражен.

— Мы опаздываем!

— Это ваш сообщник? — кивает на него менеджер, оглядывая его с ног до головы.

— Что-то вроде того, — огрызается подошедший. — Что происходит, Люси?

Я объясняю.

Нас сажают на деревянную лавку позади конторки.

— А на этой удобнее, чем в пабе, — замечаю я, стараясь привнести немного светлого в происходящее. Однако он сидит, сжав голову руками и поминутно ероша свои прекрасные волосы. — Я обещаю, все будет хорошо, — утешаю я; моя рука задерживается в воздухе рядом с его плечом.

— Не разговаривайте и держите руки на коленях, — говорит менеджер. — У вас может быть оружие.

Полчаса спустя появляется полицейский, одетый в пуленепробиваемый жилет. До нас ему нет никакого дела. Он просит менеджера не тратить попусту его время и звонит в мой банк. Там ему сообщают, что в течение этого финансового года я потеряла уже одиннадцать кредитных карт, советуют ему порвать эту карту, выбросить и отпустить нас с миром.

В молчании мы возвращаемся в машину.

— Не понимаю, как ваш муж с этим справляется! — слабым голосом сокрушается Роберт Басс. Откинув кресло далеко назад, он закрывает глаза, как я и видела в своих фантазиях. Но не при таких обстоятельствах. — С виду ваша жизнь такая однообразная, но на самом деле бьет ключом и пылает огнем, как какая-нибудь центральноамериканская страна с анархическим типом правления. Ничего предсказуемого! — продолжает он сокрушаться, по-прежнему с закрытыми глазами. — Не представляю, как он с этим мирится!

— Ну, я мало что сообщаю ему, — отвечаю я.

— Значит, хорошо умеете хранить секреты.

Больше он не произносит ни слова, до самого дома Буквоедки.

— Извинения придумывайте вы, это ваша специальность! У меня не хватит фантазии, — вздыхает он, когда я глушу двигатель.

— Вы опоздали, — пеняет нам Буквоедка. На ней небрежно-шикарный наряд — очень странный.

— Извините, — говорю я. — Возникли неожиданные трудности.

Она проводит нас в кухню и предлагает что-нибудь выпить. Я киваю и собираюсь попросить стакан белого вина, но она указывает на выдвижную разделочную доску, уставленную чайными чашками. Кажется, вечер будет длинный.

— Какой чай вам больше нравится? — спрашиваю я Роберта Басса. — «Возвышенные мечты», «Возобновленная энергия» или «Успокаивающий»?

— Последнее звучит привлекательнее, — вяло отзывается он.

Мне попадается на глаза книжная полка с руководствами по воспитанию. «Семь отличительных черт высокоэффективных семей», «Позитивное воспитание от А до Я», «Идем в школу; как помочь ребенку стать успешным».

— Какая философия воспитания для вас привлекательнее, Люси? — спрашивает хозяйка дома.

— Непрерывная материнская забота, — с ходу сочиняю я. — Это составляющая движения за спокойный город и размеренное питание, нацеленная на воспитание детей свободно-выгульного содержания.

— О! — Она пытается скрыть удивление. — Я о таком послышала!

На стене рядом с холодильником висит расписание занятий, лист с обозначением пунктов почти с меня ростом. Пока закипает чайник, я подхожу поближе и читаю: математика Кумон[50], скрипка Судзуки[51], шахматы, йога для детей.

— Должно быть, непросто во всем этом преуспевать? — киваю я на расписание.

— Отгадка в слове на букву «О», Люси, — улыбается она. — Все проистекает отсюда.

— О… — произношу я, мой разум беспомощно блуждает в поисках таинственного ключа.

— Организация, — наносит она свой нешуточный удар и призывает открыть собрание. — Давайте начнем с утверждения нашей программы, — говорит она, глядя на нас обоих.

Такое случается с успешными профессиональными женщинами, если они оставляют работу и им нечем заняться. «Матрицы Маккинси», слишком много свободного времени, слишком много энергии, слишком мало инстинктов, думаю я про себя, стараясь вцементировать в мышцы лица выражение восторженного интереса.

— Я хочу, чтобы срок моего пребывания в этой должности запомнился разумной строгостью, привнесенной в школьные мероприятия, — продолжает она. Роберт Басс выглядит захваченным врасплох. — Итак, перейдем к рождественскому празднику. Прежде чем Санта и его маленький помощник приступят к раздаче подарков, я предлагаю устроить короткий концерт старинных английских рождественских песнопений, — Она вручает нам отпечатанные копии трех произведений.

— Вы думаете, это будет весело? — Роберт Басс зачитывает вслух выдержки из текстов: «Ходим по домам с рождественскими песнопениями по всему городу»; «Пошли нам доброе страдание»; «Когда я выехал верхом этой ласковой ночью». — Дети будут с нетерпением ждать появления Санта-Клауса. Кроме того, им всего пять, нереально предполагать, что они смогут все это выучить!

— Совершенно верно, — соглашается Буквоедка, — поэтому петь их будем мы.

Роберт поперхнулся чаем.

— Но я не умею петь, — слабо возражает он.

— Ничего страшного, все равно вас никто не узнает. Вы будете в костюмах. — Мы тупо смотрим на нее. — Санта и его маленький помощник, — награждает она его и меня театральным жестом.

— Не-ет, — стонет Роберт Басс.

— Я ожидала некоторого сопротивления от Люси, но уж никак не от вас, — ледяным голосом чеканит Буквоедка.

Я заворожено смотрю, как Роберт Басс расстегивает рукава своей рубашки и закатывает их до локтя. Его предплечья… Буквоедка сидит неподвижно.

— Замечательно… — говорю я как во сне.

— Предательница, — бросает он через стол мне сквозь губы.

Я слегка ошарашена. Но лишь спустя час, после того как заканчивается эта встреча и я предлагаю подбросить его домой, я осознаю те потери, которые принес этот вечер.

— Спасибо, Люси, но не стоит. Думаю, так будет безопаснее.

В другом мире он, возможно, сослался бы на опасность нашего тлеющего, вышедшего из-под контроля влечения. Печально, но правда более прозаична: я слишком его волную. Однако отнюдь не в сексуальном плане.

Поэтому я была достаточно удивлена, когда пару недель спустя, прибыв в школу на рождественский празднику обнаружила Роберта Басса в костюме Санта-Клауса. При виде меня он энергично замахал мне из детского туалета. Подойдя, я заметила в его руке модную фляжку.

Со времени неудачного вечера у Буквоедки мои фривольные чувства по отношению к нему начали выпускать воздух, как шина с небольшим проколом, особенно поеме того как он с презрением отверг мое предложение подвезти его домой. Я больше не могла предаваться своим фантазиям, будто он тайно меня вожделеет, и поскольку суровая действительность взяла свое, моя безрассудная страсть стала казаться мне смешной. Ко мне потихоньку возвращалось благоразумие.

— Быстрее! Мне удалось ненадолго смыться от нее, — театрально провозглашает он. — Смелость во хмелю! Сам делал! Все натуральное. Из сливы. — Быстро оглянувшись, не смотрит ли кто на нас, он вдергивает меня за руку в туалет и прислоняется спиной к двери. Стянув бороду на шею, он отпивает глоток наливки.

— А не пора ли притормозить? — растерянно бормочу я. Выглядит он, мягко говоря, изрядно раскованным.

— Только так я могу иметь дело с этой женщиной! Она предстала сказочной королевой. Сияет блестками. Как Оксфорд-стрит, — ворчит он и сует мне фляжку, я делаю глоток — только чтобы выказать солидарность, и мне тут же становится невыносимо жарко. — Почему вы не снимаете пальто, Люси? — Он берет у меня фляжку и делает еще пару глотков. — Не может же под ним быть все плохо?

Но именно так и есть. Под длинным, до щиколоток пальто, которое одолжил Том, скрывается сшитый на заказ костюм феи, переделанный на скорую руку Буквоедкой для нашего случая. Хотя она и заявила мне, что в основе замысла — наряд для фигурного катания, я подозреваю в нем иную основу: нанесение мне максимального оскорбления. Костюм представляет собой короткое зеленое фетровое платьице, затянутое в талии, с юбкой в складку, чудовищно увеличивающей размеры моего зада.

— И как? — спрашиваю я, нервно покусывая губы.

— Хо-хо-хо! А ведь я мог бы это пропустить! Вы похожи на сочный перезрелый фрукт, например, сливу-венгерку. — Он отступает назад и чуть не сшибает раковину. — А вот их следовало бы чем-то прикрыть…

Я никогда не видела его в таком состоянии. Когда мы вместе сидели в пабе, его тяга к спиртному была заметно более сдержанной. Я подхожу, чтобы помочь ему подняться.

— Простите, я без закуски, — галантно пошатывается он.

— Как продвигается книга? — делаю я ответный реверанс.

— Ирак! — икает он. — Завяз. Чушь собачья! Я пропустил уже два крайних срока.

Кто-то барабанит в дверь.

— Санта-Клаус, это сказочная королева, ты здесь? Вы там вместе с феей?

— Нет! — кричит он. — Я сейчас иду! Только приведу себя в порядок! — Он натягивает бороду. Отверстие для рта оказывается как раз возле правого уха.

— Зачем вы лжете? — свирепо шиплю я. — Если мы сейчас выйдем, это будет выглядеть так, будто мы занимались здесь чем-то недозволенным!

— Лезьте в окно! — выдыхает он на меня перегаром. И снова икает. Отверстие очень маленькое. Я просовываю сначала голову, затем плечи. Уже второй раз менее чем за два месяца мне приходится заниматься чем-то подобным, а я со времени предыдущего эксперимента не сделала никаких выводов.

Все идет хорошо до тех пор, пока моя задница не застревает в оконном проеме. Юбка задралась мне до плеч, и я знаю, что мои ягодицы теперь прикрывает от глаз Роберта Басса лишь пара шерстяных колгот. Я изо всех сил дергаюсь, а он толкает меня сзади; при других обстоятельствах это могло бы казаться приятным. Я фокусирую зрение и вижу, что по дорожке к нам приближается Само Совершенство.

— Не собираюсь ничего спрашивать! — восклицает она, завидев, что я простираю к ней руки. Подбежав, она начинает меня вытаскивать. — Нам нужно немного перевернуть ее на бок! — кричит она Роберту Басу, явно получая удовольствие от своего вмешательства и проблемы как таковой. — Сейчас эта пробка вылетит! — уже откровенно ликуя, пронзительно кричит она.

Роберт Басс грубо переворачивает меня в нужную позицию, и я оказываюсь внизу на тротуаре. Мое достоинство порвано в клочья.

— Мы тренируемся, — сообщаю я избавительнице. — Здесь такой же размер отверстия, как в дымоходе.


Уже совсем поздно вечером я размышляю над этим инцидентом. В уравнение добавились дружеские отношения — скорее, Лорел и Харди[52], чем «История любви». Меня ненадолго посещает мысль, что мы, должно быть, становимся друзьями, как это и предсказывала Кэти пару месяцев назад.

Я чувствую облегчение. Теперь я могла бы принять колье Тома, если бы оно вдруг вновь появилось, с чистой совестью.

Глава 11

Чтобы узнать человека, с ним надо съесть пуд соли

Я понимаю, что рождественские праздники будут упражнениями в дипломатии, едва в своей вязаной шапочке мой отец открыл нам двери. Шапочка на нем — из тех ярких разноцветных афганских нелепиц с наушниками. И выглядит все так, будто он надел ее нарочно, чтобы досадить Петре, которая столь революционные преобразования в одежде не приемлет. Однако в их фермерском доме на окраине Мендипса очень холодно, и потому он в шапочке. И ему нет дела до того, какая она. Я радостно приветствую его и крепко обнимаю, влекомая искренним чувством, а также желанием определить, сколько всего на нем надето. Это лучше любого термометра может подсказать мне, какой температурный режим нас ждет.

— Не думай, что я не понимаю, что ты делаешь, Люси, — шепчет он мне на ухо. — Ответ — три, не считая жилета.

Тема отопления дома моих родителей старше, чем я. Единодушное мнение — дом плохо утеплен, радиаторы слабые, двойные рамы ужасающе не подходят по размеру, поскольку дом был куплен по дешевке у кого-то, кто совершал сделки по телефону, в середине семидесятых. Мои родители очень любят выгодные покупки.

Из широких каминных проемов, обещающих так много жара своими каменными накладками по обеим сторонам очага, несет холодом. Много раз за эти долгие годы я наблюдала, как гости, зайдя в гостиную, сбрасывали свои пальто и теплые свитера при виде потрескивающих от огня поленьев, однако остальную часть визита проводили, тайком, чтобы не обижать хозяев, напяливая одну за другой одежду. Иные же приходили, чтобы насладиться этим спектаклем. И, как мне известно, делали ставки на то, кто не выдержит первым.

Какой жестокий обман — тепло и уют негреющего огня, как брак без любви. Иллюзия комфорта. А от сознания, что надежды согреться нет, становится еще холоднее. Поэтому давным-давно мы научились сбиваться в кучу на двух диванах в гостиной. Этих тяжеловесных монстров я помню с самого детства. В порыве импровизации моя мама подкладывает под диванный матрас пару подушек, чтобы вернуть упругость изношенным пружинам. Но даже те, кто является счастливым обладателем пышных ягодиц, заметно вздрагивают, садясь на диван. Глубинная правда того, что Том окрестил «холодной войной», заключается в том, что мои родители исповедуют пресвитерианский взгляд на комфорт. Корнями он уходит в их детский опыт времен Второй мировой войны, и с тех пор они никогда не жили без строгого ограничения во всем. Несмотря на то, что отец клянется, будто он всю зиму не выключает отопление на ночь, после программы новостей в десять часов вечера тепло из батарей таинственным образом исчезает, сопровождаемое бульканьем и сухим хлюпаньем, а все вечерние омовения в ванной сопровождаются лязганьем зубов.

Со времени нашего последнего визита прошло почти шесть месяцев. Такой срок позволяет мне смотреть на моих родителей с непривычным бесстрастием. Я замечаю, что отец немного постарел и выглядит несколько более неказисто. Мать обрезала волосы, и теперь они висят неровными прядями вдоль края ее потертого воротника. Когда отец поднимает руку, чтобы обнять меня, я замечаю дырку в его джемпере. Длинные черные волоски торчат у него из ушей и ноздрей, как маленькие неподстриженные кустики.

Он надел галстук, чтобы угодить Петре, которая считает, что мужчина полностью одет только тогда, когда на нем галстук. Тем не менее, в сочетании с шапочкой это выглядит как еще большее издевательство. Конечно, как только я скажу ему, что она уезжает в Марракеш жить со своей прежней любовью, он избавится от потребности подшучивать над ней. Такие поступки он одобряет, хотя никогда не совершил бы ничего подобного сам. Как и мне, ему нравится быть ведомым.

Том собирается с силами, чтобы выдержать одно из фирменных рукопожатий моего отца. Из предосторожности он не стал снимать кожаные перчатки. Теперь он стоит рядом с тестем, возвышаясь над ним на полголовы, и кладет левую руку ему на плечо в попытке ослабить хватку.

Мать прячется где-то в глубине. По причинам, недоступным моему пониманию, она постоянно балансирует на грани домашней войны с Петрой. Я замечаю, что деревянный пол в холле покрыт лаком, но когда я передвигаю китайскую тарелку на каменном подоконнике, чтобы освободить место и положить туда ключи от автомобиля, отблески солнечных лучей врываются в дом и высвечивают слои пыли. Скорее всего, она поменяла простыни в спальне, но забыла почистить ванну. Кладовая, как обычно, набита старыми газетами, пластиковыми упаковками, которые она зачем-то хранит и не дает выбросить, и горами белья в черных мусорных пакетах, стоящих в том же самом месте, где они были во время нашего прошлого визита.

С тех пор как она познакомилась с моим отцом, будучи преподавателем в Бристольском университете, где до сих пор несколько раз в неделю проводит занятия на кафедре английского языка, и по сей день у нее всегда находится оправдание за пренебрежение домашней дисциплиной. Я, напротив, выбрала другой путь. Тот факт, что я оставила работу вскоре после рождения Джо, был источником недовольства моей матери, которая не могла поверить, что я бросила работу, которую очень любила, чтобы запереться дома с детьми.

— Ты собираешься стать домохозяйкой, — произнесла она с еле скрываемым отвращением, прикрывая дверь кладовой, чтобы Том не мог нас услышать. На лампе не было абажура, и сквозняк, которым тянуло из-под кухонной двери, заставлял лампочку слегка раскачиваться. На стенах вокруг танцевали тени, вызывая у меня легкое головокружение.

— Мама-бэбиситтер — более политически корректный термин, — поправила я ее. Я знала, разговор будет трудный. Ибо, несмотря на то, что моя мать исповедовала принципы либерального воспитания, она при любой возможности стремилась предписывать мне и моему брату, как мы должны жить.

— Дело в Томе, не так ли? — полу утвердительно спросила она. — Он хочет видеть готовую еду на столе, приходя домой. Он хочет превратить тебя в свою мать, заключить тебя в гарнитур-двойку.

С тех пор как она начала носить шерстяной свитер с воротником поло, надевая поверх него длинное платье с кричащим цветастым узором — такие кое-кто неодобрительно называет кафтанами, — я перестала обращать внимание на ее комментарии по поводу гардероба Петры.

— Мы не очень-то много усердствуем с вечерней готовкой, если только он сам не возьмет все на себя, — возразила я. — По сравнению со многими мужчинами он всегда готов мне помочь и знает, что со мной на домашнем фронте немало проблем.

— Ты критикуешь мой способ ведения домашнего хозяйства? — спросила она.

И я не могла не рассмеяться. По причине своего демонстративного презрения ко всему, что имеет привкус привязанности к дому, она всегда пресекала любые намеки на неудачи в быту.

Думаю, она воспринимала это как покушение на свое желание продолжать работать. Не имеет значения, сколько раз я повторяла ей, что тринадцатичасовые смены до половины двенадцатого ночи гораздо менее совместимы с воспитанием детей, чем ее собственные непродолжительные отлучки для чтения лекций о Д.Х. Лоренсе, — она по-прежнему возвращается к этой теме с обескураживающим постоянством.

Возвращение в дом, где ты выросла, вместе с мужем, детьми и свекровью на буксире — удовольствие сомнительное даже в лучшие времена. С одной стороны, теплая приязнь близких и повторение привычных ритуалов. Например, я помню, что нужно захватить с собой наверх скрепку, если хочешь принять ванну, для того чтобы вынуть потом затычку. Или что в шесть часов утра я буду разбужена шумом, производимым в спальне родителей отцом: он готовит утренний чай по системе «Тисмейд»[53]. Я знаю также, с какой силой надо нажать на кнопку унитазного слива. С другой стороны, воспоминания детства и юности вонзаются в душу, расталкивая друг друга и отбрасывая тебя назад во времени. Хотя главным образом они добрые, но беззащитность перед их властью бередит сердце. Ничего подобного не испытывают ни Том, ни дети, ни Петра, которые, по-видимому, воспринимают все с критической точки зрения.

Однако во время нынешнего визита воспоминания моего детства вступают в противоречия с воспоминаниями о том, что случилось совсем недавно во время долгожданной поездки в «Аквариум» в последнюю неделю семестра. За этот короткий отрезок времени столь многое изменилось, что меня не покидает чувство, будто все предшествовавшее произошло много лет назад. Бессонница, обычно начинающаяся в пять утра, превратилась для меня теперь в нечто гнетущее. Вместо того, чтобы предаваться в это время доставляющим известное удовольствие размеренным размышлениям — куда поехать на каникулах или как убедить Эмму отказаться от Гая, — я теперь переполнена смутным беспокойством, которое проникает в каждый крошечный мускул, в каждую жилку и клеточку тела. Единственный положительный момент в том, что я стала использовать эту энергию на то, чтобы вскакивать ни свет ни заря и мыть, убирать, чистить и наводить лоск, доводя дом до совершенства. Том становится подозрительным. Ему кажется невероятным, что жизнь может так кардинально повернуться за такое короткое время.

В комнате над холлом раздается громкий удар, и мой отец вздрагивает. Я вместе со всей компанией бегу посмотреть, что там стряслось у детей — они же бегут нам навстречу вверх по узкой деревянной лестнице в спальню, ранее принадлежавшую моему брату Марку. Вместо того чтобы повернуть направо и пройти за ними по коридору, я поворачиваю в другую сторону и крадусь в свою старую спальню. Мне нужно побыть одной. Хотя бы в течение десяти минут. И мне необходимо сформулировать стратегию предстоящих деловых отношений с Робертом Басом.

Комната по-прежнему остается местом поклонения Лоре Эшли, с соответствующими занавесками и обоями родной цветочной расцветки. Единственная уступка моему замужнему положению — небольшая двухместная кровать, которая раньше стояла в комнате для гостей. Я ложусь на нее, заранее зная, что матрас на кровати чересчур мягкий и ноги окажутся выше головы; мы с Томом будем просыпаться каждое утро с ужасной головной болью, и он начнет волноваться, нет ли у него в мозгу опухоли. Если я переживу сейчас эту неделю, то, по крайней мере, хоть буду знать, что мои кровеносные сосуды сделаны из прочного материала.

Я заползаю между двух холодных простыней, натягиваю поверх три тяжелых шерстяных одеяла и покрытию из еще одной набивной ткани Лоры Эшли. Это создает ощущение успокоительной тяжести, и мало-помалу мое тело прекращает сопротивляться весу возложенного на него груза. Впервые со времени поездки в «Аквариум», катализатора этого беспокойства, я чувствую, как напряжение покидает мое тело. Я чувствую под собой еще одно одеяло — колючее, шерстяное. Сон на власянице в течение семи дней, пожалуй, мог бы сгладить мое чувство вины.

Я должна была бы использовать эти драгоценные минуты, чтобы сосредоточиться на Рождестве, красиво упаковать подарки, купленные для Тома во время подпитываемого виной веселья, развесить детские чулочки с подарками или помочь матери справиться с приготовлением рождественского обеда — проблема, решение которой обычно ей не по силам. Вместо этого я лежу в одиночестве, без конца прокручивая в мозгу события, ища ключи к разгадке, которые, возможно, предостерегли бы меня оттого, что случилось позднее.


Школьная поездка в «Аквариум» началась на низкой ноте: возле автобуса я увидела Буквоедку со «Справочником по водной флоре и фауне» издательства «Дорлинг Киндерсли» — я узнала эту книгу по обложке. Учительница Джо смотрела на меня искоса. Она умеет выпустить чуть ли не целую очередь проницательных взглядов, способных вызвать бурю эмоций. Испепеляющие, отталкивающие, нетерпеливые — вот ее излюбленная композиция. Во всяком случае, тогда я наблюдала именно эту — по отношению к Буквоедке.

— Я подготовила маленькую викторину, чтобы детям было нескучно во время поездки, — объявила Буквоедка, стоя рядом с водителем и размахивая листами бумаги. — Еще я подумала, что нам следует переписать всех, у кого аллергия; вдруг упаковки с завтраками в пути перепутаются? И я также захватила с собой походную аптечку, в которой есть адреналин.

Она прошла пару шагов по проходу и опустилась на сиденье рядом со мной. Джо пошел в конец автобуса, чтобы сесть там с друзьями. Я отметила про себя, что, несмотря на свои неврозы, он, кажется, популярен. Он гордо показал на меня своим друзьям.

«Хоть бы она не начала жаловаться мне на детский сад ее малыша, в котором он упускает возможность раннего продвижения в „Голдман Сакс“[54]. Хоть я и перешла границы, все же этого не заслуживаю», — подумала я про себя.

Роберт Басс следовал вплотную за ней. И пожал плечами, когда увидел, что место рядом со мной занято. В выражении его лица я усмотрела оттенок облегчения, но, как стало ясно позже, я ошибалась. Если бы Буквоедка не заняла это место, я смогла бы более точно оценить его настроение, почувствовать, что именно он выбрал — сближение или дистанцию, и это, возможно, изменило бы ход всех последующих событий. Прошло несколько дней с момента нашей последней встречи, которая обозначила то, что, как я думала, было возобновлением близости в наших отношениях.

Буквоедка открыла сумку и убрала бумаги в файл, затем расправила на коленях аккуратные, сшитые на заказ брюки.

— Меня беспокоят детские сады, — произнесла она. Перед нами сидела компания нашей привлекательной мамочки, включая ее саму; они обсуждали, сколько прислуги следует взять с собой на Карибы на Рождество, и что оптимально — нанять повара на полную занятость или частичную. Меня не сочли достойной участвовать в этих специфических дебатах, хотя я вряд ли опустилась бы до высказывания в пользу повара, взятого на полную занятость.

Поводы для тревог весьма субъективны. Мои, например, кружились вокруг размышлений о том, не будет ли меня ждать бутылка вина, когда я вернусь домой, и беспокойства, что Том обнаружит спрятанные мной в гардеробе сигареты, а также факта, что я забрала с собой оба комплекта ключей от машины. И если бы только это было пределом моих неприятностей!

Был еще час в «Аквариуме».

— Тот, в котором мы получили место, не заинтересован в развитии у малышей навыков правильного держания карандаша, — гундосила Буквоедка. — Я только год, как не кормлю грудью, оставила работу, я каждый день готовлю пищу исключительно из экологически чистых продуктов для своего ребенка — и чтобы все это кончилось не соответствующим нормативам детским садом!

Должно быть, вид у меня был смущенным, потому что она тут же добавила:

— Грудное вскармливание повышает ай-кью в среднем на шесть пунктов.

— Возможно, вам следует быть менее строгой, — предположила я. — Развлечься, восстановить перспективу. Очень просто среди всего этого потерять трезвый взгляд на саму себя.

— Я отказываюсь оставлять своих детей на обочине! — возразила она.

— Дело в том, — сказала я, — что нет смысла беспокоиться из-за того, что вам неподвластно.

Она выразительно посмотрела на меня.

— Дело в том, Люси, что вы получите то, что вложили, — нашлась она.

— Зачем вы хотите получить четырех нервнобольных, переутомленных детей, конкурирующих друг с другом и выставляющих напоказ соответствующие личностные черты? — спросила я. — Разве это рецепт достижения счастья и реализации своих возможностей?

И на этот раз она промолчала.

Тут начал пищать мой телефон. Роберт Басс, сидящий позади меня через два ряда, прислал мне текстовое сообщение. Лихо!

«Люси, место рядом со мной пустует», — гласило оно.

Я обернулась назад, и он приветливо помахал мне рукой.

Мне следовало бы отнестись более настороженно к этой инициативе, но в течение последних недель я была слишком встревожена отголосками решения Петры уехать в Марракеш. Несмотря на то, что поначалу Том отнесся к этому известию спокойно, он был убежден, что этот ее художник — проходимец, который собирается жить за счет денег, полученных от продажи ее дома. Я пыталась убедить Тома, что он должен дать ему шанс, прежде чем выносить приговор. Любопытно, что в то время как мои чувства к Роберту Басу ослабли, мое беспокойство из-за того, что Петра недооценила ситуацию, возросло.

Поэтому когда дело дошло до единственного интерактивного действия во время поездки в «Аквариум», мои мысли блуждали далеко от Роберта Басса.

— Кто хочет дотронуться до этого морского кота из семейства скатов? — громко спросила учительница Джо.

— Я! — восторженно вскричала я в ответ.

— Думаю, мы разрешим сначала сделать это детям, миссис Суини, — ответила учительница, бросив на меня настороженный взгляд. — А затем мы отведем их на завтрак, чтобы дать возможность родителям немного передохнуть.

Поэтому когда дети исчезли из виду, отправившись поедать свои завтраки, я встала на уступ, опоясывающий бассейн с морскими котами, и опустила в воду руку. Она оказалась неожиданно ледяной, а рукав тут же намок. Пальцы заломило от холода, но мне во что бы то ни стало захотелось вдруг дотронуться до одной из этих странных плоских рыб. Я медленно пошевелила пальцами, чтобы согреть их и попытаться привлечь рыбину, — я видела, как это делали другие. Рыбы подплывали совсем близко, но сразу же уплывали, как только я собиралась дотронуться до какой-то из них, выставляя напоказ свое лоснящееся белое брюхо и молча открывая и закрывая рты, формой напоминающие вешалки. Мой рукав промок до локтя, но меня это не волновало. В моей голове установление физического контакта со скатом — морским котом — стало вдруг неразрывно связано с моим настроением. Если мне удастся дотронуться до одного из них, загадала я, то все будет хорошо. Навсегда. Насос гонял воду по кругу внутри большого бассейна, так что пальцы мои непроизвольно колебались. Невозможно было держать их совершенно неподвижно. Я сосредоточилась еще на одном скате, который, казалось, плыл и мою сторону, и не выпускала его из виду, желая, чтобы он подплыл ко мне. Он был самым большим из всех, важная шишка, и края его плавников были потрепаны от возраста. Он двигался по направлению ко мне, и его длинный нос высокомерно высовывался из воды, как у дельфина, выполняющего трюк, потом скат перевернулся спиной вверх и остановился в воде прямо там, где я сидела. Он был холодный и гладкий, и я проводила пальцами по его спине, туда и обратно. Он двигал своими плавниками с явным удовольствием и старался оставаться на месте, сопротивляясьтечению. И вдруг, продолжая разглядывать рыбу, я увидела другую руку, приближающуюся под водой к моей. На мгновение я почувствовала раздражение. Я так долго ждала, чтобы пообщаться с этим морским стариком, а теперь кто-то пытается вклиниться в этот важный для меня момент!

Рука, однако, не делала никаких попыток потрогать рыбу. Хотя вода искажает предметы, рука эта была, безусловно, крупнее моей, и я отстраненно наблюдала, как она медленно двигалась туда, где моя ладонь гладила ската. Все так же отстраненно я почувствовала, как на краткий миг она схватила меня за тыльную сторону кисти, и голос произнес:

— Дело в том, Люси, что я себя, кажется, не контролирую.

Я подняла глаза. Ну, разумеется, я знала, что это был Роберт Басс. Он гладил кисть моей руки под водой, казалось, целую вечность, хотя, вероятно, прошло лишь несколько секунд, а я была слишком раздосадована, чтобы почувствовать знакомое возбуждение. Его лицо было так близко от моего, что я могла изучить на нем каждую рябинку. Лицо, склонившееся ко мне, было чрезвычайно привлекательным. Он пристально смотрел на меня, и на какой-то момент я подумала, что он собирается поцеловать меня. Но он просто убрал руку и пошел прочь. Я бессмысленно продолжала стоять там, пытаясь сообразить, что произошло. Потом я заметила Буквоедку. Она наблюдала за мной со скамьи из темного угла с другой стороны помещения. Ее рукава были закатаны, а руки неодобрительно скрещены. Она не могла видеть, что происходило под водой, но выразительность наших взглядов и физическая близость не оставляли сомнений даже издалека.

Перестав ощущать тревогу, я начинаю чувствовать себя виноватой. Я пытаюсь внушить себе, что в сущности ничего не случилось. Я не была инициатором этой сцены и никаким явным образом не отреагировала. И все же я должна признать, что сыграла определенную роль, приведшую к этому событию. Я подстраивала неожиданные столкновения после школы с Робертом Басом, предавалась неуместно вольным мечтам и незначительному флирту.

Теперь же я боюсь того, что, возможно, сама все ускорила. Я никогда не представляла, даже в самых разнузданных своих фантазиях, что на мои чувства могут ответить взаимностью или, что возникнет реальное искушение ответить на них. Но я и предположить не могла, что наши чувства с Робертом Басом не совпадут и что мой ловкий уход из флирта после того нелепого вечера у Буквоедки только разожжет его интерес. Короче говоря, я забыла, как хорошо мужчины реагируют на небольшое количество демонстративного равнодушия. Слишком поздно я обнаружила, что нет ничего невинного или забавного в неразделенном желании. Я хотела фантазии с Робертом Басом, а не реальности.

Я сердилась на него, потому что инцидент в «Аквариуме» случился как раз тогда, когда я вновь обрела некоторое хладнокровие, хотя оно, конечно, взорвалось в тот момент, как он до меня дотронулся. Главным образом я чувствовала досаду, ибо ставки вдруг выросли. Для фантазий об отелях Блумсбери появилась актуализирующаяся действительность, и это скорее тревожит, чем приятно смущает. Постель не убрана, пустые бутылки валяются на полу, и в комнате запах застоявшегося табачного дыма. Нездоровые краски.


— Вот так любовные истории и случаются, — уверенно говорит мне Кэти, когда я звоню ей, чтобы спросить совета, все еще прячась под покрывалом от Лоры Эшли вместе с мобильным телефоном — на тот случай, если кто-то подслушивает под дверью. — Если ты почувствовала какое-то желание ответить взаимностью, лучше держись подальше. Даже если он просто играете игру, это рискованная затея, чреватая последствиями.

— Постараюсь избегать его!

И я рассказываю ей свой недавний ночной кошмар, в котором главную роль играл мой живот.

— Прирученный Неотразимец лежал голым на кровати, а мне требовались неимоверные усилия, чтобы вылезти из джинсов, — говорю я. — Потом, когда он увидел мой живот, он начал кричать. Наверное, ему показалось, что он оторвался от моего тела.

— Хорошо, просто держи эту картинку в голове, даже если ты почувствуешь искушение, — советует она. — В конце концов, ты можешь отказаться от диеты в новом году, чтобы спасти свой брак.

— Но что, если Том испытывает то же самое, глядя на мой живот?

— У него было время, чтобы привыкнуть, — утешает она меня.

Я слышу за дверью шаги. Моя мать показывает Петре ее комнату. Я использую эту возможность, чтобы вылезти из кровати, и выскальзываю в коридор, чтобы пойти посмотреть на детей. Я по-прежнему слышу, как они прыгают с кровати на пол. Я не возражаю, потому что это, по крайней мере, их согревает. Я искупала их и надела на них пижамы и халаты, прежде чем мы покинули Лондон, поскольку знала, что здесь горячей воды на всех не хватит. Дележ воды для ванны был неизменным фоном домашних событий моего детства.

Я открываю дверь в спальню брата. Стены розовато-лиловые, выкрашенные Марком во время последнего семестра его якобы уровня «А», после того как он где-то вычитал, что красный цвет возбуждает страсть, и решил — это создаст хорошую окружающую обстановку для того, чтобы поупражняться в технике соблазнения девушек из школы, в большинстве случаев моих подруг. В углу раковина цвета авокадо, со шкафчиком внизу, его дверцы из планок тоже окрашены в розово-лиловый цвет.

Я подхожу к шкафчику и открываю его. Одеколон «Олд спайс» упал на бок и пролился. Полупустые флаконы с шампунем; зубная щетка с растрепанными щетинками; наполовину использованная баночка бриллиантина для волос «Брилкрим»; парочка старых номеров «Плейбоя» конца 70-х, которые я вынула и положила на гардероб; и — вот странно! — старые номера моего журнала «Джеки», которые брат, вероятно, похитил, пытаясь понять особенности женской души.

Постер с изображением Бо Дерек выцвел, и место, где когда-то так гордо выступали ее соски, стерто. Все равно Сэм поражен.

— Груди, — говорит он, указывая на стену.

Потом он указывает на другой постер на обратной стороне двери. Они повесили свои рождественские чулки как раз под изображением женщины, сфотографированной сзади и одетой в очень короткое теннисное платье. Она мимоходом задрала подол своей юбки, чтобы показать, что на ней нет трусов, ее голова повернута, и она смотрит через плечо прямо в объектив.


Глядя на чулочки, висящие как раз под левой ягодицей теннисистки, я не могу удержаться от улыбки, поскольку живо вспоминаю спор между Марком и моей матерью по поводу этого постера. Кажется, это было летом 1984-го, в разгар забастовки горняков. Мы сидели в гостиной и смотрели новости, когда на экране полыхали необычные съемки генерального сражения между полицией и горняками где-то на юге Йоркшира.

— Зачем ты повесил все эти постеры с полуголыми женщинами у себя на стенах? — спросила моя мать, когда полиция перешла в наступление на горняков, прикрываясь пластиковыми щитами.

— А что бы ты хотела увидеть у меня на стенах, мама? — в свою очередь, спросил Марк, он всегда гораздо лучше меня умел отстаивать свои интересы в спорах. Я же была склонна слишком быстро менять точку зрения.

— Как насчет Никарагуа, антиапартеидного движения, чего-нибудь более проблемно направленного? — осведомилась мама.

И мы содрогнулись, увидев, как полицейский ударил шахтера дубинкой по голове.

— Артур Скаргилл[55] делает это не для меня, мама, — возразил Марк.

— Я думаю, тебе следует снять этот постер. Это свидетельствует о недостатке уважения к женщинам, — настаивала она.

— Ничего, кроме уважения, я к ней не испытываю, — спорил Марк.

— Тебя не интересует, что происходит в ее голове, тебя интересует только ее тело, — упорствовала она.

— Конечно, — сказал мой отец, отрываясь от газеты. — Ведь он подросток.

Мы уставились на него. Покладистый миротворец, отец мой еще в начале семейной жизни усвоил, что разумнее держать свое мнение при себе, особенно когда мама высказывает внезапное осуждение по какому-то новому поводу.

— Я думал, ты веришь в свободу выбора, мама, — не сдавался Марк, чувствуя, что он близок к победе.

Мама ничего не ответила и ушла на кухню.


Дверь спальни открывается, и женщина с задницей на несколько мгновений исчезает, пока Том снова не закрывает за собой дверь. К проблеме отопления он относится критически, используя каждую возможность, чтобы обратить внимание на холод, что немного утомляет, но противостоит невзгодам с наслаждением, подобно Скотту в Антарктиде. На нем по-прежнему шапка и перчатки. С течением дней он скатится на негодование, что только усилит его желание критиковать этот суровый быт.

Это самый холодный декабрь с 1963 года. На земле лежит снег, а скорость ветра — одна из главных тем новостей в течение вот уже недели, если не дольше. Прекрасная полоса для тех, кто любит числа. Джо, к примеру, поощряемый за старания отцом, отмечает повышение и падение температуры на графике каждый день.

— Я хотел бы проверить ваши пальчики на ногах для выявления ранних признаков обморожения, — шутит Том, выстраивая детей в шеренгу для осмотра. — Вот этот выглядит слегка почерневшим, — говорит он, поднимая ногу Джо до уровня своих глаз. Заметив на лице сына тревожное выражение, он пытается идти на попятную, но уже слишком поздно.

— Мой палец ночью отвалится, — обреченно вздыхает Джо.

— Можно мы его вскроем, мама? — быстро реагирует Сэм.

— Папа просто шутит! Температура должна быть ниже нуля, чтобы получить обморожение, — спокойно объясняю я.

— Термометр в холле показывает, что в доме одиннадцать градусов, — говорит Том.

— Думаю, мне надо занести это в мою погодную карту, — говорит Джо, отвлеченный разговором о цифрах.

— Задница, папа! — Фред дергает Тома за руку и взволнованно указывает на постер. — Без трусов. Как я.

— Папа, ты назвал бы ее задницу сексуальной? — глубокомысленно осведомляется Сэм. Он слишком много слушает Кристину Агилера.

— Что значит сексуальный, Сэм? — спрашивает Том и классической попытке уклониться от ответа. Ту же самую тактику он использует и в дискуссиях со мной.

— Я точно не знаю, — отвечает Сэм. — Думаю, это что-то связанное с фруктами. Если задница выглядит как персик, думаю, она сексуальная.

Дети всегда останавливаются в этой комнате, и это никогда не перестает быть для них захватывающим. Хотя здесь есть одна кровать, они предпочитают лежать на полу, обнявшись друг с другом, как щенки в корзинке, а поскольку тут большей частью холодно, я поощряю эту привычку. Фред, которому обычно читают сказки, всегда втискивается в середину.

— Я могу видеть мое дыхание, мама, — гордо сообщает он теперь.

— Ты куришь, — говорит Сэм. — Как мама!

— Я не курю! — протестую я.

— А зачем ты тогда держишь сигареты в ботинке? — допытывается Сэм.

— Они предназначены для особых случаев. А что ты, кстати, искал в моем гардеробе?

— Я не сам. Мне сказала бабушка.

— Не могу поверить, что ты такая неискренняя, Люси! — укоряет Том.

— Это маленькое развлечение, — защищаюсь я. — Ты должен быть счастлив, что я все еще обладаю некоторым влечением к тайне.

— А Санта-Клаус узнает, что мы все здесь? — спрашивает Джо, чувствуя, что назревает ссора. — Поскольку так холодно, он может решить, что тут никто не живет. Как вы думаете, у него есть такие тепловизорные очки?

Сэм достает из гардероба проигрыватель Марка и начинает искать его старые синглы и долгоиграющие пластинки. Он вытаскивает из стопы пластинку Дэвида Боуи и заводит ее. Мы с Томом идем на старую кровать Марка, где я натягиваю одеяло до носа и слушаю «Жутких монстров». Когда Джо начинает жевать свои рукава во время припева, я прошу Сэма осторожно поднять граммофонную иглу и передвинуть ее на другую дорожку, и сообщаю им, что вернусь через двадцать минут, чтобы выключить свет. Я решаюсь рассказать Тому обо всем, что случилось. Но когда я возвращаюсь, они все уже спят, включая Тома.

Глава 12

Малое знание — опасная вещь

На несколько последующих дней в доме устанавливается доброжелательная атмосфера, которая с пугающей быстротой нарушается. Никаких видимых признаков объявления войны. Только скрытая напряженность, которая достигает кульминации в периодических словесных баталиях. Мой брат Марк, приехавший вчера поздно вечером, без своей девушки, говорит, что он рад такому семейному сборищу, потому, что это обеспечит ему шквал пациентов в январе.

Спустившись в кухню в первый день Рождества, я ощущаю в помещении такой холод, который не имеет отношения к погоде. Петра стоит у большого соснового стола посреди кухни, изо всех сил стараясь размешать в миске сахарную глазурь для украшения рождественского кекса. Я знаю, что сегодняшний день этот кекс начал одетым в гладкие, четкие линии промышленно нанесенной глазури на кондитерской фабрике, и пытаюсь сообразить, что происходит.

Том в другом конце комнаты занят тем, что принимает большую дозу болеутоляющих, которые мой брат дал ему от головной боли, вызванной неудобной кроватью.

— Не пей много, раз принимаешь эти таблетки, — говорит Марк.

— Просто перечисли снова классические признаки опухоли мозга, — просит Том, запивая таблетки водой.

— Головные боли, обычно более сильные утром, головокружение, тошнота, — перечисляет Марк, не отрываясь от вчерашней газеты.

— Как ты думаешь, не нужно ли мне обратиться к специалисту? — настаивает Том.

— Нет, — отвечает Марк. — Это из-за кровати. Всегда из-за кровати. Ты думаешь, что у тебя опухоль в мозгу каждый раз, когда останавливаешься здесь. Почему бы тебе не пойти и не сделать что-то полезное, например, привести в порядок специи? Смена деятельности — великолепное средство. Разновидность трудотерапии, которую я назначаю ежедневно.

— Если боли будут продолжаться, не устроишь ли ты для меня сканирование головного мозга? — спрашивает Том.

— Я могу порекомендовать кое-кого в неврологии, но мы оба знаем, что головные боли пройдут, как только ты прекратишь спать в этой кровати. Просто избегай любой деятельности, которая могла бы вызвать резкий приток крови к голове. — Марк начинает хохотать. Интересно, со своими пациентами он ведет себя так же? Поскольку его только что выдвинули возглавить кафедру психологии крупной лондонской клиники при медицинском институте, должно быть, кое-что он все-таки делает правильно.

Петра поглядывает неодобрительно — Марк ничего другого от нее не ждет, но вообще она всегда удивительно благожелательна по отношению к моему брату. Разговаривая с ним, она использует раздражающе высокий девчачий голос, который вибрирует на грани флирта.

— Так расскажите мне о вашей африканской авантюре, Петра, — снисходительно просит Марк. — Когда мы сможем познакомиться с вашим возлюбленным? — Он произносит слово «возлюбленный» медленно, делая выразительное ударение на втором слоге.

Петра одета в тот же самый гарнитур-двойку из кашемира, что и вчера. Бледно-розовый джемпер поверх кремовой кофточки. Она игнорирует вопрос и от смущения краснеет. Я бросаю беспокойный взгляд на Тома, который все еще никак не может примириться с фактом, что у его матери есть бойфренд.

Фред лежит под столом в корзинке для собаки, с удовольствием облизывая деревянную ложку. Моя мать говорит Петре, что она сделала кекс давным-давно. Я знаю, что это неправда — я нашла упаковку от него вчера вечером в кладовой. Она просто сняла с него глазурь сегодня утром и теперь старается всех убедить, что это ее выпечка.

— Думаю, вы согласитесь, что если добавить в смесь чайную ложку лимонного сока, то приготовить глазурь будут проще, — говорит Петра своим прерывистым голосом.

— Я всегда делала глазурь из воды и глазировочного сахара, — самоуверенно возражает моя мать с другого конца стола. — Просто продолжайте мешать до тех пор, пока она не станет более жидкой.

— Думаю, вы должны заметить, что чем больше мешаешь, тем круче она становится, — твердо говорит Петра, но ложку не опускает.

Она продолжает попытки заставить неподдающийся глазировочный сахар вращаться в миске и снимает верхнюю часть своего кардигана. Я замечаю, что каблуки ее туфель плотно сдвинуты вместе, а мыски разведены — поза демонстративного неповиновения, которая заметна только тем, кто знает ее много лет.

— Итак, Петра, где вы будете жить? — спрашивает Марк.

Том и я в течение нескольких недель набирались храбрости, чтобы спросить ее об этом, и я завидую той непринужденности, с какой этот вопрос слетает с губ моего брата. Со времени того бесславного ленча между мной и Петрой снова сквозит холодок. Она хоть и смогла поделиться с Томом своими планами, но предпочла при этом ограничиться лишь основными деталями, и с тех пор они эту тему больше не затрагивали, за исключением организационных проблем, касающихся продажи ее дома.

Пожалуй, единственный для нее способ приглушить чувство вины — это свести к минимуму разговоры о предстоящем событии, кроме самых отвлеченных. Возможно, она боится, что любое более глубокое обсуждение может заставить ее изменить планы.

— У Джона есть собственный дом в Медине, — говорит она. — И еще один он купил где-то в горах Атлас, и мы будем проводить часть года там, когда в Марракеше становится особенно жарко. Он любит рисовать там. А также у него есть дом в Санта-Фе. Он ведь американец, как вы знаете, и достаточно хорошо известен в Штатах.

Мы с Томом переглядываемся; этого мы не знали. На мгновение она перестает мешать и задумчиво смотрит в кухонное окно на белый снежный пейзаж. Белые за окном даже овцы. Сбившись в кучу, они таращат на нас глаза, время от времени начиная блеять. Словно сплетничают о хозяевах. Мне обсуждать семейные эксцессы не с кем, думаю я про себя и радуюсь, что у овец есть их собственное особенное Рождество.

Я изо всех сил пытаюсь понять, делает ли внезапный прилив откровенности ситуацию лучше или хуже. Лицо Тома непроницаемо. Он старательно игнорирует разрядку напряженности между нашими матерями. Следуя совету Марка, он расставляет баночки со специями моей мамы в алфавитном порядке.

— Как ты думаешь, куда надо поставить черный перец: под буквой «П» или «Ч»? — спрашивает он Петру.

— Думаю, лучше под буквой «П», а за ним поставь сушеный острый перец и потом белый, — говорит она. Такой способ взаимодействия свидетельствует о некотором взаимопонимании между ними.

Иногда я думаю, что именно эта привычка к бытовой рутине помогла Петре справиться со смертью отца Тома. Ей не приходило в голову отступать от заведенных норм и правил, даже в те ужасные дни, сразу после обширного и фатального сердечного приступа, когда он оставил ее выброшенной на берег. Я помню, как через пару недель после его смерти Петра попросила нас приехать к ним домой, где они прожили вместе предыдущие сорок лет, чтобы помочь избавиться от старых вещей, принадлежавших ему. Это показалось мне немного преждевременным. Но с момента того ужасного телефонного звонка ранним воскресным утром потерявшая мужество Петра была достойна уважения в своей попытке справиться с потерей супруга. Не было истерик. Никаких жалоб на судьбу. Никаких эмоциональных вспышек.

— Она не станет плакать в нашем присутствии, — сказал Том. — Это не в ее правилах. Она дотерпит до того момента, когда останется одна.

Поэтому когда однажды утром во время приступа бессонницы я спустилась в кухню и обнаружила ее беззвучно рыдающей, пока она гладила нижнее белье мужа, которое она, очевидно, выстирала накануне вечером, после того как мы легли спать, я почувствовала почти облегчение. Ее плечи вздрагивали, и целые потоки слез лились на белые трусы и утягивающие жилеты. Интересно, почему ее белье никогда не становится серым? И как у нее получается рыдать так бесшумно и так изящно? Я размышляю над своими собственными эмоциональными выплесками: соленая смесь воды, соплей и слюней, и я, опухшая и покрасневшая. Мне требуется мужской носовой платок, чтобы утереться. Петра, напротив, слегка промокала уголки глаз маленьким кружевным платочком с вышитыми на нем розочками.

В углу стояли три больших черных мешка для мусора, водном — полосатые рубашки, которые ее муж надевал на работу. Он считал себя достаточно смелым, чтобы щеголять в носках ярких расцветок, при наличии темных костюмов и галстуков. «Бухгалтеров считают консервативными, — всегда говорил он. — Никто не хочет иметь дело с эксцентричным бухгалтером». Был мешок с пиджаками из эры шикарно-небрежного гардероба, рассчитанного на рискованные решения ради случайного клиента, а также то, что могли предпочесть другие посетители: блейзер с большими медными пуговицами, более спокойный спортивный пиджак или даже классическая пиджачная пара. На полу валялись большие черные веллингтоны[56].

— С вами все в порядке? — Я крепко взяла ее за локоть и держала, пока она не опустила испускающий пар утюг.

— Это непросто, Люси, — сказала она, деликатно сопя.

— Зачем вы все это гладите? — спросила я мягко.

— Я не могу отправить их мятыми в благотворительное заведение, — ответила она, потрясенно глядя на меня. — Ведь все же будет понятно…

Петра продолжала раз в неделю стирать простыни даже в тот трудный период. Ее нижнее белье было всегда выглажено. А морозилка оставалась наполненной пищей домашнего приготовления, хотя и в маленьких, печальных, завернутых в фольгу порциях на одну персону, вместо двух. Их редко съедали.

Я держусь за этот образ, чтобы пробудить в себе чувство симпатии к ней, которое серьезно пострадало, когда я открыла свой рождественский подарок вчера поздно вечсром. Она купила нам обеим — моей матери и мне — по экземпляру книги «Одевайтесь правильно. Одежда на все случаи жизни» Тринни и Сюзанны[57] и вручила их нам с большим волнением.

— Я подумала, что мне следует подарить их вам сейчас, на тот случай, если они пригодятся в праздничный период, — сказала она.

Моя мать беспомощно посмотрела на подарок. За исключением новостей телевизор она почти не смотрела, начиная с 1980-х. Имена Тринни и Сюзанны ей ни о чем не говорили.

Мама делает большой шаг от холодильника. Очевидно, она до сих пор не заглянула в книгу, ибо ее рождественский облик создан живописным ансамблем из юбки с порванной каймой, которая болтается сзади, и сорочки — выглядывает из выреза горловины ее расстегнутой рубашки и из-под неровного подола юбки. Я помню, что она носила эту полосатую сорочку, еще, когда я жила здесь, рубашка в нескольких местах наскоро заштопана. Все какое-то кривое.

«Скорее, ломовая лошадь, чем чистокровное животное», — думаю я, мысленно сравнивая ее с Петрой. Моя мать даже наложила косметику. Но она не умеет этого делать и, вероятно, воспользовалась тем, что купила лет десять назад. Тональная основа наложена слишком толсто, она слишком масляная и собирается в морщинах на лбу и вокруг глаз, поэтому, когда мама смеется, оттуда вытекают маленькие струйки. Губы накрашены грубой оранжевой помадой, а щеки ягодно-красные от румян.

Беззаботное отношение моей матери к своей внешности обычно привлекало своей оригинальностью. Но теперь она выглядит просто растрепанной и старой. И я чувствую внезапное желание защитить ее от беспощадных глаз. Такая сентиментальность внове для меня, и впервые я осознаю, что баланс в наших отношениях сместился и что наступает время, когда мне придется брать на себя все больше и больше ответственности. Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание при мысли о той тяжести, что ждет меня впереди.

Мои чувства по отношению к матери достаточно прямолинейны, потому что она в основном простая. Здесь нет эмоционального шантажа. Нет пассивно-агрессивного поведения. Нет критики моих способов воспитания детей, единственно лишь постоянное недоумение по поводу того, что ее дочь предпочла отказаться от карьеры. Ее система верований претерпела незначительные изменения со времени моего детства, и за эти годы ее устойчивые убеждения стали утешительными в их предсказуемости. В большинстве своем они принадлежат другой эпохе. Ее феминизм отлит со штампа Бетти Фридан[58]. Она была приверженцем лейбористской партии Нила Киннока[59], а не Тони Блэра. Я знаю, она надеялась, что, когда я вырасту, мой компас будет указывать на те же ориентиры, но мне ничто никогда не казалось постоянным. Я по-прежнему с легкостью могу вставать на точку зрения другого человека. Слишком сильно верить во что-то кажется мне почти безрассудным. Страх, что появление детей привяжет ее к кухне и подвергнет опасности ее с таким трудом завоеванные свободы, означал, что большую часть нашего детства она от нас сбегала. Как будто все будет прекрасно, пока она продолжает движение. Она боялась уступить материнским инстинктам, если они могли оказаться непреодолимыми. Часто физически она находилась рядом, а ее мозг где-то в другом месте, по большей части он был занят какой-нибудь книгой или чем-то еще. Мой брат упрекал ее за неспособность строить долгосрочные отношения из-за лабильности эмоциональной сферы.

— Ты ведешь себя как какой-нибудь персонаж из практики психотерапии, обвиняя родителей в собственной несостоятельности, вместо того чтобы взять на себя ответственность за свою судьбу, — заявила я ему во время нашего последнего ристалища, вскоре после того как его последний роман, длившийся два года, закончился ничем.

— Если я веду себя «как какой-нибудь персонаж из практики психотерапии», то это, вероятно, потому, что я и есть персонаж из практики психотерапии, — вернул он мне реплику; психологи умеют соглашаться так же виртуозно, как и возражать. — Просто ты еще не достигла уровня абстрактного мышления, позволяющего тебе понять, что наше детство было отравлено.

— У всех родителей есть недостатки, — парировала я. — Безупречных не бывает. То, к чему они должны стремиться, — быть достаточно хорошими.

— Ты начиталась Винникотта[60]! — с укором сказал он.

— Не понимаю, о чем ты!

— Это теория Винникотта! Достаточно хорошая мать… начинается с почти полной адаптации к потребностям своего младенца, а затем ее адаптация снижается, и она учитывает интересы малыша все меньше, в соответствии с его возрастающей способностью справляться с ее несовершенством.

— В таком случае Винникотт молодец! — воскликнула я. — Такие, как ты, готовы зарыть матерей в землю. Вы возвели целый горный хребет инстанций! Эксперты наверху, родители у подножия. Вот почему те бедные женщины попали в тюрьму! Их ложно обвинили в убийстве своих младенцев на основании одних лишь умозрительных доказательств ученого мужа, которого они и в глаза не видели. Это ли подход к решению проблемы матерей? Получается, как в Гуантанамо: ты виновен, пока не докажешь свою невиновность.

Да, я согласна, у моей матери есть недостатки. Но даже когда я была подростком, не существовало ничего такого, чего я не могла бы обсудить с ней, если бы захотела. Она была практична и не бросалась с порога осуждать что бы то ни было. В отличие от семьи Тома, где я изо всех сил тщилась расшифровать разговоры и правильно истолковать взгляды — как тот, кто впервые попадает во Францию, в конце концов, понимает, что те или иные вещи часто являются противоположностью того, для чего они предназначены, — в нашей семье было мало скрытого. Были длинные шумные споры допоздна, недопитые бутылки вина, после которых убирались на следующее утро. Большинство споров оставались открытыми, и было много словесной невоздержанности, чаще всего со стороны матери, ибо отец все же имел более основательный, с использованием аргументации, а не одной лишь интуиции, подход к дебатам, однако предметом обсуждения могло быть все. Запретных тем не было. Мой брат беспощаден. Но я-то знаю, как трудно приходится женщине!

— Может быть, вы попробуете? — слышу я вдруг, как ледяным тоном произносит Петра. Она передает моей матери деревянную ложку, помахивая ею, словно мечом, перед ее физиономией. Глазурь на ложке столь же тверда, как и выражение лица Петры. Она застегивает верхнюю пуговицу своего кардигана. Линия фронта откатилась назад.

Моя мать — о, может ли она не принять вызов? — изо всех сил старается заставить белую массу двигаться. Но ее слабых сил не хватает. Масса слегка смещается, и в этот острый момент она находит выход из положения, несмотря на то, что эта огромная, цилиндрической формы глыба очертаниями и прочностью напоминает шлем викинга. Если уж сила воли моей матери не может сдвинуть ее, то и ничего не сможет, разве что топорик для льда.

— Я разделю глазурь пополам и выложу нижнюю часть на кекс, — вызывающе произносит она, указывая на буфетный ящичек, где лежат ножи.

Я открываю его. Мне хочется, чтобы она выиграла эту битву, потому что обстоятельства сложились против нее. Ящик с ножами плохо и с трудом открывается, и когда мне, наконец, удается см о выдвинуть, я нахожу внутри много разных вещей, но ни одного острого ножа.

— А у нас ни одного и нет, с начала восьмидесятых, — беспомощно произносит отец, взглянув на меня, и снова утыкается в газету, в своем блаженном неведении относительно разворачивающейся у кухонного стола драмы. Петра заглядывает через мое плечо в ящик. Я чувствую, что она критически оценивает его содержимое. Старые счета, разрозненные игральные карты, пробки, пластиковые крышки, какой-то некролог, вырезанный из «Гардиан», поржавевшие насадки для выдавливания глазури различных размеров, обрывки веревочек разных цветов, зерна риса, овсяной крупы и другие неидентифицируемые остатки, нашедшие здесь пристанище за многие годы. Снаружи, за окном, истошно блеют овцы, будто обсуждая эту свалку. Они чувствуют усиливающееся драматическое напряжение.

— Может быть, я разберусь с этим? — нетерпеливо спрашивает Петра. Не дожидаясь ответа, она вытаскивает ящик и приступает к разборке. — Как дети будут прилаживать северного оленя и Санта-Клауса на такой глазури? Она тверже бетона, не откусить, — говорит она, энергично сортируя хлам по соответствующим категориям. — Почему бы вам не позволить мне начать сначала?

— Потому что я всегда делала так! — жестко отвечает моя мать.

Очень сомневаюсь, что она вообще когда-либо делала глазурь, и меня приводит в недоумение, почему она продолжает упорствовать в своем обмане. Просто это не ее область знаний, и обе женщины были бы более счастливы, если бы Петре позволили взять на себя заботу обо всем, касающемся рождественской еды.

— Может быть, мне приготовить жареный картофель? — дипломатично спрашивает Петра, которая в данный момент явно одерживает верх. — Думаю, вы согласитесь, что если посыпать его манной крупой, а не мукой, прежде чем ставить в духовку, у него появится хрустящая корочка.

Ее рука тянется к миске с фруктами. И прежде чем успевает дотянуться, я понимаю — она хочет выбросить подгнившее яблоко, которое лежит сверху.

Моя мать идет в кладовую, и я следую за ней.

— «Б» для «бастард»! — кипятится она.

Я прикрываю дверь, чтобы поговорить с глазу на глаз.

— Сейчас для них трудное время, — объясняю я. — Чем больше они волнуются, тем больше занимают себя уборкой. Просто постарайся понять их и воспользуйся этим. Не принимай все на свой счет. Петра гордится своими хозяйственными способностями, они являются частью ее натуры. У тебя есть много другого, так что будь великодушной.

— Для меня это тоже трудное время, когда они оба здесь, — говорит она, опускаясь на табурет и, к несчастью, случайно задевая концом туфли мышеловку. — Я думала, что решение переехать в Марокко сделает ее более сговорчивой. Не могу поверить, что она способна быть чем-то столь пылко увлечена. Так мучиться из-за какой-то там глазури!

— Ей нравится соблюдать ритуал, это ее успокаивает. Это привычно. Вот ты, когда каждый год читаешь вводную лекцию о Д.Х.Лоренсе своим первокурсникам, ты ведь знаешь, как они отреагируют на слово «влагалище» и ему подобные, — говорю я. — А ведь ты нарочно хочешь вывести ее из себя этой глазурью! Именно потому, что она уезжает в Марокко! Ты хочешь, чтобы она соответствовала твоим ожиданиям. Мне кажется, тебя задела эта поздняя искра свободы в ее жизни, и потому ты стараешься загнать ее назад, чтобы она знала свое место. В любом случае она знает толк в глазури.

— С чего это мне ей завидовать? — не соглашается она.

Я удивлена выскочившему у нее слову. Я вовсе и не думала о том, что в жизни Петры есть то, чему мать может завидовать.

— Потому что впервые за все время, что ты знаешь ее, она делает что-то более увлекательное, чем ты, — отмечаю я. — Ты не привыкла к тому, чтобы она была в центре внимания.

Это объяснение, кажется, удовлетворяет ее, и я чувствую, что она передвигается на новую ступеньку.

— Итак, Люси, когда ты собираешься найти подходящую работу? — спрашивает она.

— У меня есть подходящая работа, — отвечаю я. — Заниматься домом и детьми — вполне подходящая работа.

— Это тяжелый неоплачиваемый труд, — возражает она.

— В этом я не могу согласиться с тобой, — говорю я. — Но, учитывая твои политические пристрастия, я считала, что ты была бы последней из всех, кто станет судить о ценности человека, основываясь на размере конверта с его заработной платой. И если я не зарабатываю никаких денег, то это вовсе не означает, что то, чем я занимаюсь, не имеет никакой ценности.

— Не могу поверить, что моя дочь выбрала участь домохозяйки! — Ее рот при этих словах кривится, будто они имеют горький привкус.

— На самом деле, мама, частично эту проблему создают феминистки наподобие тебя, потому что, награждая работающих женщин важной ролью в жизни, вы совершенно девальвируете семейную жизнь, — продолжаю я. — Косвенно именно вы повинны в нынешнем расколе матерей на работающих и неработающих.

Она выглядит так, словно ее захватили врасплох.

— Фред теперь ходит в детский сад, в твоем распоряжении должно быть больше времени, — бормочет она.

— А еще есть каникулы. Ты знаешь, сколько денег я должна была бы зарабатывать, чтобы оплачивать услуги няни?

Она игнорирует этот довод.

— Я хотела бы знать, когда ты собираешься заняться чем-то, что заставит работать твой мозг? — не сдается она.

— Ладно, это другой вопрос. Но я действительно использую свой мозг, только менее очевидным, более побочным способом. Во всяком случае, нельзя сказать, что если я оставила работу, то работа оставила меня. Если бы мне удалось найти какую-то работу с неполной занятостью, которую можно было бы совместить с детьми, я бы согласилась на это.

— Это такая потеря… — воодушевляется она темой беседы.

— Знаешь ли ты, что матери, имеющие детей и выбывшие из рабочего процесса более чем на пять лет, потом с большим трудом находят работу, чем восточноевропейские иммигранты, которые даже не говорят по-английски? — сообщаю я. — Разве ты не читала об этом в газете на прошлой неделе? Никто не хочет давать нам работу, по крайней мере, такую работу, которая меня бы устраивала. Это дилемма для тебя и твоих подруг-феминисток, чтобы обсудить ее в пабе.

— Но чувствуешь ли ты себя реализованной, Люси? — настаивает она. — Приносит ли это удовлетворение?

Одна из самых милых черт моей матери — ее безграничное любопытство по поводу того, что движет людьми, особенно если их выбор отличается от ее собственного. Ее настойчивые расспросы могут показаться острыми, особенно учитывая то, что она является женщиной твердых взглядов, однако есть какое-то детское прямодушие в ее попытках, неутолимое желание действительно понять, чем живет другой человек.

— В конце дня я часто чувствую, будто ничего не добилась, — говорю я ей. — Удачный день состоит из поддержания статуса-кво. Я сумела отвезти троих детей в школу и детский сад, а потом забрать их оттуда без особых неприятностей. Я приготовила три обеда, искупала троих сыновей и всем почитала перед сном. Когда я сравниваю это с тем, что делала раньше, это кажется абсурдным, особенно ввиду того, что я, по-моему, в этом не совершенствуюсь.

— Но ты очень непринужденно ведешь себя со своими детьми. Думаю, я никогда не испытывала подобного, — вздыхает она.

В моем кармане раздается какой-то писк.

— Что это? — подозрительно спрашивает мать.

— Тамагочи Джо. — Я вынимаю электронного питомца своего сына и нажимаю несколько кнопок. — Его нужно покормить. Я обещала ему приглядеть за ним, пока он смотрит «Звуки музыки».

В углу кладовой я обнаруживаю большую форму, прикрытую оловянной фольгой.

— Что это?

— О Боже, это индейка! Я так выбита из колеи этой женщиной, что забыла поставить ее в духовку! — говорит она, снимая фольгу и являя глазам огромную, со снятой кожей, голую птицу. Ее руки очень на нее похожи. — Она снова победила.

— Почему ты так соперничаешь с Петрой? — удивляюсь я. — Твои кулинарные беды обычно случаются по праздникам. Другого никто и не ждет.

— Это трудно объяснить. Мне кажется, я сравниваю себя с ней. И нахожу себя не очень хорошей домашней хозяйкой. Потом я спрашиваю себя, а правильно ли я поступала с вами?

— Конечно, да. Мы испорчены не больше, чем среднестатистические дети. Я даже немного меньше. Это хороший результат. Средняя величина — это хорошо. Помогает избегать крайностей.

Дверь открывается, и входит Марк, жуя чипсы и руке у него пакет.

— О, вы тут? Я предвижу поздний ленч…

— Еще критика! — Мать, подхватив индейку, выбегает из кладовой.

Марк садится на ее стул и немедленно наступает на другую мышеловку.

— Черт! Больно… — потирает он большой палец. На его ногах толстые носки ручной вязки, которые Петра связала для него к Рождеству. Мышеловка болтается на кончике носка.

— Как у тебя дела, Люси? — спрашивает Марк, — Мне не удалось улучить момент, чтобы поговорить с тобой как следует. Ты кажешься немного озабоченной. — Он снимает носок и трет палец.

— Это твое профессиональное суждение? — спрашиваю я. — Или ты просто пытаешься переключить внимание, чтобы избежать любых трудных вопросов о том, где твоя девушка, или об отсутствии рождественских подарков?

— Они остались в Лондоне, — виноватым видом отвечает он.

— Подарки или девушки? — уточняю я.

— И то, и другое. Только в разных местах. И это важно. Я раздобыл всяких вещиц для мальчиков на станции обслуживания. Так или иначе, давай говорить не обо мне.

— Однако я уверена, что твои истории более интересны, чем мои.

— Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе, что я думаю о Джо? — внезапно спрашивает он. — Даю слово, что я не пытаюсь избежать неудобных вопросов. Просто я подумал, что беспокоит тебя именно он.

— Это только одна из множества проблем в моем мозгу. — Я смягчаюсь. Марк по отношению к племянникам безупречен. — Скажи мне, что ты думаешь?

— Я думаю, несмотря на то, что он демонстрирует определенные невротические тенденции, можно с большой долей вероятности говорить о классическом проявлении обсессивно-компульсивного расстройства, — говорит Марк.

— А как насчет его страхов? «Звуки музыки», уменьшение?

— Это симптом глубоко сидящего желания, чтобы все оставалось неизменным, желания предсказуемости и устоявшегося порядка в его жизни, — объясняет Марк. Он поднялся с сиденья и расхаживает по кладовой, снимая крышки с различных емкостей и заглядывая внутрь каждой. — Боязнь уменьшения более сложная. Я думаю, это связано с желанием уйти из этого мира в место, где все надежно и понятно. Он необычно чувствительный ребенок. Вероятно, кончится тем, что он посвятит себе творчеству.

— Тебе не кажется, что это моя вина? Что это моя неорганизованность сделала его таким?

— Нет, лучше неорганизованность, чем сверх контроль. За спиной пугливого ребенка часто скрывается невротичный родитель. Быть хорошей матерью — значит, уметь определить нужную дозу любви. Слишком мало — и ребенок падает духом, слишком много — и это его гнетет.

— Значит, ты не считаешь, что мне нужно пойти и показать его кому-то? — спрашиваю я.

— По правде говоря, я думаю, тебе нужно признать, что он сын своего отца.

Марк занят тем, что вываливает зараженный личинками рис из контейнера, который он нашел на полке. Что-то снова пищит в моем кармане. Я достаю тамагочи. Но он спит. Я вытаскиваю свой мобильный телефон из заднего кармана джинсов, проверяю текстовые сообщения и в ужасе обнаруживаю, что там есть три от Роберта Басса, все посланные много раньше, утром.

«Хочу секса. Где ты?» — гласят они все.

Вряд ли это логическое продолжение попытки, предпринятой в «Аквариуме». В изумлении я роняю телефон, и он скользит по полу под ноги Марку.

— Хорошо, что мама не подала этот рис при Петре. — Он наклоняется, чтобы поднять телефон. Я бросаюсь к нему, но он действует проворнее. И не может устоять, чтобы не взглянуть на экран, держа телефон высоко в воздухе — с его-то ростом! Личная тайна — чуждое для Марка понятие. Будучи подростком, я должна была прятать свой дневник под половицей в спальне, дабы быть уверенной, что мой братец не сунет туда нос.

Выражение его лица мрачнеет. Он перечитывает сообщение, чтобы удостовериться, что не ошибся. Потом выясняет, кто отправитель.

— Кто такой этот чертов Пэ-Эн?

— Не знаю, — слабо говорю я.

— Он в твоей телефонной книге! В противном случае его имя не обозначилось бы. — Марк подозрительно смотрит на меня.

— Если тебе непременно надо знать, это сокращение от Прирученный Неотразимей. — Я занимаю оборонительную позицию.

— Он из той сервисной службы, что поставляет обнаженных мужчин для уборки дома?

Эта мысль столь абсурдна, что я начинаю хохотать.

— Именно из-за этого ты и стараешься держаться от женатой жизни подальше? — выдавливаю я сквозь смех.

Мой смех из веселого переходит в нервный — и из-за этого сообщения, и из-за того, что мой брат прочел его. Я никак не могу остановиться и каждый раз, когда пытаюсь начать серьезное объяснение, смеюсь пуще прежнего. Внезапно я снова чувствую себя его младшей сестрой — ощущение, которое я нечасто испытывала с тех пор, как стала женщиной, обремененной мужем и детьми, а он — мужчиной, который перебирает претенденток на роль спутницы жизни и никак не может решить, на какой же из них остановиться.

Телефон звонит, и Марк роняет его на пол. Мы оба смотрим на него, и я хватаю телефон первая.

— Люси, это я! — Роберт Басс. — Послушайте, я виноват. Я думал, что посылаю сообщения своей жене, но, вероятно, отправил их на ваш номер по ошибке. Надеюсь, вы не думаете… э… что… э…

Стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучало явного облегчения, я говорю:

— Если честно, я предпочитаю более тонкий подход.

Еще больше мычания.

— Должно быть, вы засели у меня в голове… — неуверенно смеется он.

Я не могу не чувствовать себя слегка польщенной. Потом линия замолкает.

— Алло, алло, вы слышите меня? — волнуюсь я.

— С кем ты разговариваешь? — слышу я голос его жены. — Кто засел в твоей голове? Лучше скажи мне, а не то я узнаю сама, ну-ка дай мне свой телефон!..

Линия умирает. У меня мало времени, чтобы вникнуть в смысл происшедшего, к тому же надомной навис брат.

— У тебя роман? — спрашивает Марк.

Когда мы были моложе, его отношение к моим бой-френдам колебалось от снисходительного, когда флирт был легкий, до грозного, когда я завязывала новые отношения. По существу, он действовал, движимый уверенностью, что все мужчины такие же неразборчивые, как и он сам.

— Это все из-за того, что моя мать феминистка и у нас слишком много вариантов, с кем переспать. Своего рода месть, комплекс, — обычно говорил он. — помни, Люси, мужчины могут много болтать, но это вовсе не означает, что мы при каждом удобном случае обязательно «побежим налево».

И тут вопреки здравому смыслу я начинаю освобождать место на подоконнике: передвигаю пустые банки из-под кофе и старые грязные молочные бутылки и усаживаюсь рядом с Марком, чтобы поведать ему во всех подробностях сагу о Роберте Басе. Невинный флирт, закончившийся мелкой подачей по дороге в школу. Как же нелепо все это выглядит, делаю я вывод, слушая себя. Он молчит и пристально смотрит на меня.

— В общем, ничего серьезного, — подвожу я итог. — Ничего не произошло.

— Ты находишь его привлекательным?

— Да, в общих чертах… — осторожно соглашаюсь я.

— Тогда это серьезное дело, потому что ты, безусловно, ему нравишься.

— Ты действительно так думаешь?

— Не будь такой наивной, Люси. Думать иначе — значит, втянуть себя в самообман крупного масштаба. Ты обманываешь себя, чтобы позволить возникнуть ситуации, в которой любовная связь сможет пышно расцвести. Положа руку на сердце, я действительно удивлен.

— Ты думаешь, у меня кризис среднего возраста? Я считала, что это мужская прерогатива.

— Нет! — смеется он. — Ты потеряла связь с Томом, и вместо того чтобы починить эту короткую цепочку, ты ищешь новую связь с кем-то другим. Но с этим мужчиной ты не найдешь ответов. Они внутри тебя.

— Как ты думаешь, могу ли я завести маленький роман, а потом забыть о нем?

— У женщин это плохо получается. И я не имею в виду, что это вызовет нарушение равновесия. Женская неспособность отделить эмоции от секса — это не слабость, а сила. Это способствует связи и взаимопониманию. Я никогда не понимал, почему женщины смотрят на случайные связи и способность напиваться как на признак социального прогресса. Что хорошего в том, чтобы перенимать черты, более свойственные мужчинам? Было бы лучше, если бы мужчины стали больше походить на женщин. Я говорю это как тот, кто нашел что-то особенно неуловимое.

— Так что же мне делать?

— Рассказать все Тому. Впуская других в эту фантазию, ты сведешь к минимуму возможность превращения ее в реальность. А если ты ему не скажешь, это сделаю я. Ты, возможно, придерживаешься противоположного мнения, но ваши отношения в основном работают, а жизнь — это гораздо больше, чем кратковременные удовольствия, особенно теперь, когда у тебя есть дети. Вот почему мы все такие несчастные. Все, что нам нужно, — это быстрый успех, парочка дорожек кокса, чтобы обострить вечеринку, грязное траханье с замужней женщиной. Но это отделяет нас от тех, кто мы есть. Это разрушает наш дух, вместо того чтобы возвышать его. Знаешь ли ты, какая самая большая развивающаяся область в моей профессии? Та, которая имеет дело с юношами-подростками, проводившими слишком много времени, скользя по волнам порносайтов в Интернете, так что теперь они совершенно не способны установить сексуальную или эмоциональную связь с женщинами. Если ты думала, что мужчины твоего поколения «затраханные», тогда тебе следовало бы взглянуть на этих ребятишек. По сравнению с ними мы, воспитанные на «Плейбое», — невинные младенцы.

— Я действительно не понимаю, какое отношение это имеет ко мне, — нерешительно говорю я. Я шокирована этой вспышкой Марка не из-за ее содержания, а скорее из-за того, что он обычно пытается опередить то, что можно определить как систему доверия, основанную на страхе, как, например, у моей мамы. — Послушай, я постараюсь избегать его.

— Я лишь пытаюсь объяснить, что тебе надо быть шпором своей собственной судьбы, Люси. Одна из твоих худших черт — та, что ты позволяешь событиям случиться вокруг тебя, как будто ты не зависишь от их результатов.

— Вот почему я так много ем, — говорю я. — Чем больше я ем, тем толще становлюсь, и потом будет невозможно закрутить роман с кем бы то ни было.

— Это не совсем то, что я имел в виду. Однако это можно рассматривать как маленький шаг в правильном направлении.

Мой телефон звонит снова. Марк смотрит на меня с возобновившимся подозрением, но на этот раз приходит сообщение от Эммы. Она и Гай приглашают меня и Тома на обед. Гай наконец-то согласился на это, поскольку чувствует свою вину за то, что не смог уделить ей время на Рождество.

— Эмма хочет познакомить нас со своим бойфрендом, — говорю я Марку.

Его подозрительность сменяется заинтересованностью.

— Серьезные отношения? — с сомнением спрашивает он. — Я считал, специализация Эммы — держать все эмоции на расстоянии вытянутой руки.

— Они вместе снимают квартиру.

— Тогда почему ты не встречалась с ним раньше? — Он понимающе усмехается. — Он женат! Да? Такова ее участь — всегда находить кого-то, кем она, вероятно, не может обладать.

— Кажется, у него к ней очень сильные чувства, — говорю я и тут же даю обратный ход: Эмма глазами моего брата — картинка нелицеприятная. — Мама считает, что я должна вернуться на работу.

— Это не панацея от проблемы с мужчиной. Что хорошего будет для твоей семьи, если ты уедешь в Ирак в погоне за материалом?

— Или если я буду торчать в Лондоне, завистливо глядя на коллег, свободно перемещающихся по миру. Впрочем, возможно, масштаб моей деятельности несколько увеличится.

— Человеческое существование — это сумма наших отношений. Мы хотим общаться с себе подобными. И мы никогда не перестанем любить людей. Только посмотри на Петру! Она ищет секса, а ведь ей уже шестьдесят, как мы это называем — «возраст виагры».

— Не надо об этом, — умоляю я.

Дверь открывается. Том нерешительно выглядывает из-за двери.

— И как это называется? Закрылись и сидят! Мне нужны цыплята. Парочка. Мы решили отложить индейку на завтра.

Я забираю с подоконника свой мобильный и засовываю его глубоко в задний карман, делая мысленную зарубку — удалить сообщения, как только представится возможность.


Поздно ночью, лежа в постели рядом с Томом, я чувствую себя преисполненной желания рассказать ему то, что говорила чуть ранее Марку. Мы оба читаем подаренные друг другу на Рождество книги. Ален де Боттон[61], об архитектуре. Это читает Том. Я читаю биографию миссис Битон, написанную Катрин Хьюз. И угадайте, что я обнаруживаю?.. Миссис Битон была такой же обманщицей в хозяйственном отношении, как и я! Мне хочется дать книгу почитать Петре.

Так холодно, что я застегнула даже верхнюю пуговицу своей клетчатой пижамы. Мы оба одеты в толстые овечьи жакеты, а на Томе в придачу шерстяные носки, связанные его матерью. Он изобретательно приподнял задние ножки кровати, подложив под них несколько штук книг, взятых с моей книжной полки. И теперь мы впервые смотрим на наши ступни сверху вниз, а не наоборот.

Дети в своей спальне, спят в гнезде из одеял посреди комнаты, среди разбросанных вокруг подарков. Джо обнимает набор для снятия отпечатков пальцев. Я со вздохом поворачиваюсь к Тому. Но он поднимает руку, чтобы показать, что хочет что-то сказать мне первым. Закладкой он отмечает место в книге и кладет ее на середину прикроватного столика, подвинув немного, пока она не ложится строго по центру. Я прижимаю лицо к коленям. Он ужасается:

— Ты сломаешь спину! — Он мягко забирает у меня миссис Битон и аккуратно вкладывает книжную ленточку между страниц, чтобы отметить конец второй главы. — Я знаю, что ты собираешься мне сказать, — говорит он. — И я виню самого себя. Все мои мысли были заняты библиотекой. Я был как одержимый. И забыл, что возиться с детьми — еще более тяжелая работа, потому что тебе не дозволена роскошь сосредоточиться на одном объекте. Я знаю также, что моя тяга к аккуратности и порядку вызывает раздражение, но когда я вблизи моей матери, у меня нет надежды на изменение. Такова генетика. Твой брат говорит, что нет различия между характером того, что я строю, и изнанкой моего ума. Но было бы гораздо хуже, если бы ты вышла за Джона Поусона[62].

— Но ты всегда был таким. Даже в период перестройки чердаков ты всегда был захвачен тем, что делал. Ты все тот же мужчина, за которого я выходила замуж; проблема, вероятно, во мне, — отвечаю я.

— Просто нам нужно больше времени проводить вместе. Это очень трудно — не быть одержимым своим делом. Но я постараюсь. Хотя это самый престижный проект из всех, которыми я занимался, и он завладел моей жизнью. Все, что меня отвлекало, любая мелочь, вызывало у меня гнев.

Тут я понимаю, что он все видит по-своему. И думает, что все дело в нем, — благородное чувство, в том смысле, что он не пытается уклониться от ответственности за ситуацию. И не собирается в чем-либо обвинять меня. Однако он не ищет ответов за пределами собственного «я». Это кажется мне обидным. Он просто скользит по поверхности, считая проблему пустяковой, в то время как мне нужен кто-то, кто мог бы утихомирить мои эмоции, очистить каждый слой, один за другим, пока не обнажится сердцевина.

Прежде чем у меня появляется шанс объяснить ему, что он ошибается, что я потеряла равновесие, что я знаю, откуда пришла, но не понимаю, куда иду, и что мне нужно, чтобы он помог мне вновь обрести душевный покой, он сует руку под подушку, вытаскивает оттуда подарок и, улыбаясь, вручает его мне. Я изображаю нечто, надеюсь, похожее на радостное удивление, и открываю сверток, ожидая увидеть ожерелье. Вместо него нахожу пару колготок «Спэнкс». По цвету и фактуре они очень напоминают оболочку сосисок и, вероятно, выполняют схожую функцию. На промежности у них большая дыра для того, чтобы мочиться, не снимая их.

— Я купил их в Милане, — гордо произносит Том. — Женщина в магазине сказала, что даже Гвинет Пэлтроу носит такие. Они подтягивающие.

Я восторженно ахаю и ныряю под одеяло.

— У меня есть для тебя еще кое-что! — Он устремляется за мной под груду тряпья. — Я ждал подходящего момента, — бубнит он в темноте.

Я на ощупь открываю уже знакомую мне коробочку и побыстрее обнимаю его — не так-то просто притворяться, будто это сюрприз для меня. На нас столько надето, что, когда мы обнимаем друг друга, пальцы ощущают лишь овечью шерсть. Сила этого момента заставляет кропать сдвинуться с места. Ножки съезжают с книжек, и мы с грохотом сваливаемся на пол. Было бы хорошо заняться сексом. Но слишком холодно. Завтра мы будем есть индейку. Завтра я надену мое новое колье. Завтра я расскажу Тому про Роберта Басса.

Глава 13

Дорога в ад вымощена благими намерениями

Назад, в Лондон. Новый год пришел и прошел. Скрылся вдали. И так мало осталось того, за что можно уцепиться, чтобы обрести почву под ногами в той неопределенности, которая простирается передо мной. Я никогда не понимала, почему людям нравится отмечать начало каждого очередного года. Как они могут быть уверены в том, что грядущее будет лучше прошедшего? Когда тебе за тридцать, нужна известная самонадеянность, чтобы предполагать, что будущее сулит надежд больше, чем прошлое. Наверняка есть много того, что пойдет не так, как задумывается. К концу года глобальное потепление усилится. Больше вероятность пандемии птичьего гриппа. Больше смертей в Ираке. Больше шансов, что у меня случится роман с Робертом Басом, что окончательно разрушит мой брак, а моим детям обеспечит жизнь, наполненную стыдом и счетами от врачей, что опять же свалится на меня.

Чтобы противостоять всему этому, я решила, что новый год должен стать годом, в котором я, наконец, обрету собственный вес. Это поможет мне преодолеть обуревающие меня чувства и приведет в порядок мою жизнь. К концу года долги по кредитным картам, плесень в машине и кое-что еще, что свидетельствует о домашней неряшливости, канут в Лету.

Однако вопреки всем своим благим намерениям, проснувшись в пять часов утра спустя три недели после отъезда на рождественские праздники, я почувствовала горячее желание снова увидеть Роберта Басса. Я мысленно прокрутила в голове, что я могла бы надеть для нашей встречи. Школьный подиум предусматривает джинсы с топами различных оттенков; гардеробные метания — непозволительная роскошь утром, перед школой. Так что надену то же, что и всегда.

Зато я с удовольствием предалась парочке своих любимых фантазий, содержащих большей частью неловкие объятия на темных улочках где-то поблизости от Грик-стрит, обещая себе, что это будет последний раз, когда я позволила своему разуму зайти так далеко, и оправдывая свою невоздержанность мыслью, что скоро по вечерам станет уже совсем светло, для того чтобы нечто подобное могло действительно случиться. Стремясь к обретению собственного достоинства, я заставляю себя продумать и нейтральные темы для беседы, если возникнет такая потребность, начиная с исчезновения Гренландии и заканчивая сравнительными преимуществами польского помощника по хозяйству в сравнении с помощниками других национальностей. Хотя у нас все равно нет для него комнаты, но это хорошая тема для всестороннего обсуждения.

Потом проснулся Том и предложил отвести детей в школу. Мне с трудом удалось скрыть свое разочарование.

— Я думал, ты будешь довольна, — сказал он.

— Это великолепно, настоящая помощь, — ответила я неубедительно.

— Честно говоря, иногда женщины непостижимы, — произнес он, вылезая из кровати и подозрительно глядя на груды одежды на полу. — Одеваешься для выхода? — задал он риторический вопрос. — Ты собираешься превратиться в «привлекательную мамочку»? Или есть кто-то, на кого ты пытаешься произвести впечатление?

— Я становлюсь «мамочкой с чувством собственного достоинства», — ответила я.

— Пожалуйста, не действуй мне на нервы, — умоляюще произнес он.

Я все еще не призналась Тому в своей тайной страсти, хотя Марку соврала, будто все уже рассказала, что позволило мне чувствовать себя так, словно я почти это сделала. Мне не хотелось признаваться себе, что я обманываю и своего брата. Я предпочитаю думать, что правда просто еще не догнала его, как будто он живет в ином часовом поясе, на несколько часов раньше меня. В конце концов, он никогда не приходит ко мне с проблемой, пока не пожал все плоды удовольствия от нее. Я принимаю решение поговорить с Томом позднее, в конце этой недели.

Я задаюсь вопросом, позволила ли бы себе Буквоедка такую рискованную несдержанность? Без сомнения, у нее хватило бы самодисциплины, чтобы обуздать фантазии, накрепко заперев их в маленькой шкатулке водном из опрятных кухонных ящиков, рядом с тем, на котором помечено «Карты для всех случаев». Легко можно представить себе, что некоторые женщины имеют по нескольку интимных связей. Взять хотя бы нашу привлекательную мамочку Само Совершенство, например. И хотя я никогда не встречала ее мужа, легко могу представить ее в объятиях ее персонального тренера, с подлинным энтузиазмом бросающую вызов тем сексуальным позициям, которые требуют незаурядной атлетической подготовки. Я могу представить ее даже в постели с ее няней или, между прочим, с Томом. Буквоедка — более сложный случай. Все эти навязчивые идеи борьбы с микробами, одержимость чистотой и порядком… Все это так далеко от жизни!

Я одергиваю себя и вспоминаю свои собственные новогодние обещания:

1) пополнить отряд мам, которые спрашивают советов по проблемам воспитания (у специалистов по школьным предметам в северной части Лондона);

2) никогда не забывать такие обязанности, как забирать своих детей из школы, и

3) регулярно делать депиляцию, особенно выщипывать брови, а также окрашивать волосы.

Том одобрил первые два пункта, когда я приоткрыла ему свою стратегию прошлым вечером, но насчет последнего он был не столь уверен.

— Не понимаю, что это изменит!

Тогда я подсунула ему фотографию Фионы Брюс[63], вырванную из журнала специально, чтобы показать ему.

— Все дело в бровях, — сказала я. — Если бы я выглядела вот так, то все воспринимали бы меня всерьез. И я сама относилась бы к себе серьезнее.

Его лицо отражало сомнения. Об обещании номер 4 — прекратить забивать голову неуместными мыслями о Роберте Басе (уже нарушено!) и избегать оставаться с ним наедине — я умолчала.

Я решаю, что начать надо с третьего обещания, и с этой целью покупаю элементарный набор для окрашивания бровей, в аптеке, после того как оставляю Фреда в детском саду.

— Есть ли риск, что что-то не получится? — расспрашиваю я девушку за прилавком.

— Нет, если будете следовать инструкции, — отвечает она нехотя, захлопывая журнал и поднимая на меня глаза. «Моя мать спала с моим женихом», «Я узнала, что мой брат является моим отцом», «Мой отец сбежал с моей сестрой» — прочла я заголовки на обложке. Шокирующие внебрачные связи — примета прошлого столетия.

— Вам нравится читать об этом? — спрашиваю я ее из любопытства.

— Я просто пролистываю, — говорит она, теребя пальцем кольцо в пупке. Ее живот совсем не заметен — почему она решила подчеркнуть его распускающуюся как цветок силу таким образом? — Если только не попадается что-то по-настоящему необычное.

Я сдерживаю себя, чтобы не спросить ее, что она подразумевает под «чем-то по-настоящему необычным».

— И о том, что кто-то навредил себе неумелым использованием дома набора для окрашивания бровей? — спрашиваю я.

— Никогда, — категорично отвечает она.

И вот, когда Фред засыпает после обеда в прогулочной коляске по дороге из детского сада домой, я решаюсь воспользоваться имеющимся в моем распоряжении часом, прежде чем ехать забирать из школы Сэма и Джо. Я несусь вверх по лестнице в ванную комнату за зеркалом. У Тома есть увеличивающее. Я внимательно рассматриваю свое лицо, как человек, которому только что удалили катаракту, и он впервые за многие годы ясно видит себя.

Каждый недостаток бьет в глаза. «Гусиные лапки» вокруг глаз углубились и стали похожи на борозды, по которым, как мне представляется, слезы однажды потекут из глаз сразу во все стороны. Появились новые «рытвины», некоторые в замысловатом стиле: крест-накрест. Я экспериментирую с несколькими гримасами, чтобы точно определить, какое они придают лицу выражение. Останавливает меня в этих штудиях одна невероятная комбинация — рот широко открыт, глаза сощурены в узкие щелочки. Вряд ли я могу нечаянно создавать такое выражение регулярно, разве лишь во сне.

Мой нос выглядит более резким и более заостренным. Беспрестанно растет, думаю я, пытаясь представить, на что это будет похоже лет через двадцать. Кожа на моей шее выглядит слегка собранной в мелкие складочки типа рюша. На подбородке маленький прыщик. Что за черт, почему вдруг у тридцатилетних женщин появляются подростковые прыщи, интересно? Какая доза гормонов повинна в этом предательстве? Однако прекрасная пара бровей могла бы все это компенсировать и отвлечь внимание от недостатков, как красивый камин в комнате с поблекшей покраской. Тут я обнаруживаю, что потеряла инструкцию.

Чтобы не сорвать задуманное, я решаю энергично продолжить начатое. Все кажется очень несложным. Женщины во всем мире делают подобные вещи каждый день. Я смешиваю краску и перекись водорода. Это простое действие заставляет меня чувствовать себя так, будто я уже установила контроль над своей жизнью. Я накладываю щеточкой краску на одну бровь и жду, когда подействует косметическая алхимия. Когда через пять минут ничего страшного не происходит, я решаюсь провести процедуру с обеими бровями.

Начинаю я с того, что обыскиваю дом в поисках пинцета. Я ложусь пластом на пол в спальне, чтобы заглянуть под кровать, отшвыривая ногой отвергнутые утром брюки и вполне уверенная, что пинцет там. Итак, вот игральный кубик от игры «Змеи и лестницы». И какая-то кредитная карточка. Это своего рода индикаторы, которые указывают на положительную перемену в моей судьбе, думаю я. Тут мой взгляд падает на кроличий будильник Тома. Уже три часа! Если я хочу успеть в школу вовремя, мне придется бежать бегом большую часть пути.

Я отправляюсь в путь трусцой, толкая перед собой коляску с Фредом и удивляясь, как новогодние обещания могут так быстро устроить заговор друг против друга. Мы почти успели дойти до школы, как Фред просыпается. Он смотрит на меня, вжимается в спинку коляски и начинает громко реветь. На секунду я останавливаюсь, чтобы достать пакетик с семечками подсолнуха из кармана пальто: здоровая легкая пища для детей является частью моего великого скачка вперед. Руки у меня вспотели, и мне трудно открыть пакет. Я надрываю его зубами, и его содержимое высыпается на мостовую. Мне ничего не остается, как дать ребенку полупустой пакетик семечек, что я и делаю.

Фред сердито швыряет все на землю. Он и я, склонившаяся над ним в попытке предотвратить каприз, являем собой прекрасное развлечение для глазеющих на нас мамаш с детьми, идущих из школы без приключений. На их лицах множество эмоций — в соответствии со степенью выдержки, которую они имеют по отношению к собственным детям; сопереживающими улыбками одаривают матери с наибольшим количеством прислуги. У остальных — диапазон эмоций шире.

— Лохматые монстры! — кричит Фред.

Может быть, ему приснился кошмар, навеянный какой-нибудь из песен Дэвида Боуи? Одна из них здорово напугала Джо на Рождество.

— Здесь нет никаких жутких монстров, — как можно более убедительно произношу я несколько раз подряд, но он продолжает кричать и указывает рукой на мое лицо. Я чувствую, как меня кто-то похлопывает по плечу, и, еще не успев обернуться, понимаю, что это Роберт Басс, ибо даже при том, что Фред бьется в истерике, я чувствую, как дрожь пронизывает сверху донизу мое тело, чтобы обосноваться где-то в паху.

Я судорожно вспоминаю, что там Марк рассказывал о полевках. Полевки в прерии моногамны и соединяются в пары на всю жизнь. В отличие от них луговые полевки ведут беспорядочный образ жизни. Партнеры сходятся и разбегаются. Однако единственное настоящее отличие между ними — гормональное.


— Ты — полевка прерии, Люси, — сказал Марк. — А и — луговая.

— Но я глубоко сочувствую положению луговой полевки, — ответила я.

— Это не означает, что тебе нужно вживаться в эти чувства, — сказал он. — Ты могла бы убедить себя, что просто так болтаешь с этим своим Прирученным Неотразимцем и ничего более, но на самом деле в твоем теле происходит комплекс химических процессов, и если ты чувствуешь, что есть связь, то, вероятнее всего, так и есть. Наука доказала, что нас привлекает друг к другу особенный набор генов, главным образом через обоняние. Супруги с несходными генами производят на свет более здоровое потомство. Такова сексуальная химия. Ты принимаешь противозачаточные таблетки?

— Э… нет, — сказала я, не понимая, куда он клонит.

— Это хорошо. Женщины, принимающие противозачаточные средства, имеют противоположные инстинкты и выбирают партнеров, которые не подходят им генетически. Но это лирическое отступление. Что я действительно хочу сказать, так это то, что если вы находите друг друга привлекательными, то, вероятно, потому, что существует притяжение. Во время задушевной беседы ты выделяешь гормоны, которые создают чувство единения с кем-то. В действительности существует эмпирическое доказательство того, что чем больше ты смотришь в чьи-то глаза, тем больше находишь его привлекательным. Итак, прежде всего ты должна прекратить разговаривать с этим мужчиной, иначе биохимия тебя победит. А если ты не можешь сделать этого, тебе нужно вспомнить о силе воли, чтобы остановить себя и не дать перейти границу.

— Какую границу? — спрашиваю я.

— Ты поймешь, когда придет время решать — стоит ли пересекать ее. Но я советую отступить прямо сейчас, прежде чем ты даже приблизишься к ней.


— С Новым годом, Люси! Хорошо провели Рождество? — весело приветствует меня Роберт Басс. И я чуть не подпрыгиваю.

— Я — полевка прерии! Я — полевка прерии! — шепчу я про себя между воплями Фреда. Передо мной сложная дилемма. Если я выну его из коляски, он, вероятно, шлепнется на тротуар и там замрет без движения — секретное оружие, используемое малышами, когда они чувствуют, что проигрывают битву. Я решаю использовать собственное секретное оружие и вынимаю из кармана пакетик шоколадных «мишек». Крики стихают.

— Что вы сказали? Вы полевка прерии, Люси? — спрашивает Роберт Басс, с неодобрением глядя на шоколадный подкуп. Определенно он приверженец семечек. Что, возможно, делает его луговой полевкой. Подсолнухи не являются коренными уроженцами прерий.

— Фреда это успокаивает, — поясняю я.

И оборачиваюсь, старательно отводя взгляд. Я не нарушаю обещание номер 4, поскольку сейчас со мной Фред, но мне вдруг становится неловко: мой младший сын — компаньонка.

— Что и говорить, разобраться в вопросе выбора школы для Сэма важнее всего. Обычное дело, — уверенно говорю я. — Это не так сложно.

— О, Боже мой! — восклицает он, не слушая, что я бормочу. — Откуда они взялись?

Его лицо оказывается так близко от моего, что я чувствую его дыхание и тепло на своей щеке, и довольно приятную смесь запаха кофе и мяты. «Это и есть граница?» — быстро спрашиваю я себя. Несмотря на присутствие множества родителей и Фреда, не наступил ли для меня тот самый момент? Кажется, я провалилась в самые темные области моего подсознания. Вот что случается, если проводишь слишком много времени, общаясь с психологами.

Из глухих тайников моей памяти на передний край протискивается хранившийся там в течение многих лет во всех ошеломляющих подробностях один случай безрассудной страсти. Но дело тут не в частностях, а в чувстве вины, которое он вызвал и которое схватило мой живот. Поэтому я чувствую себя даже еще более раздавленной, поскольку последний момент этой безрассудной страсти был действительно опасным, ибо затрагивал женатого мужчину, но я считала, что приговорила его к ссылке в ту часть моего мозга, куда никогда не будет хода.

Незадолго до того, как мы с Томом поженились, где-то зимой 1995-го, как раз перед окончанием войны на Балканах, случилось так, что тот же самый коллега, который так славно утешил меня во время неверности Тома, ждал, как и я, такси, чтобы добраться домой поздно ночью после очередного заседания «Вечерних новостей». Мы никогда не упоминали о нашем прошлогоднем порыве, и хотя продолжали кружить друг вокруг друга в энергичном флирте, это значило меньше, чем раньше, поскольку мы понимали, что повторения не будет, во избежание риска превратить это в привычку. Кроме того, теперь, когда он не так давно женился, и я тоже должна была вот-вот выйти замуж, наши коллеги стали бы смотреть на такие прегрешения менее снисходительно.

Я вернулась после двух недель съемок в Сараево. Я знала, что он скучал по мне, потому что когда я звонила, то именно с ним обсуждала все рабочие моменты: в какое время мне следует настроить спутниковую подачу материала; у кого я должна взять интервью; не забыла ли я надеть свой бронежилет и шлем с надписью «Би-би-си», которых у меня не было, потому что эти предметы разрабатывались для защиты мужской анатомии и передвигаться в них мне было так же удобно, как пингвину.

В тот вечер после окончания программы мы все напились больше обычного. Были затруднения в подаче материала из США, и ведущему программы в течение тридцати секунд пришлось импровизировать, пока мы налаживали связь. В студии находился Иан Дункан Смит[64], отвечая на вопросы о Сребренице, а он всегда любил подолгу оставаться после шоу, принимая участие в попойке в Зеленой комнате. Я же испытывала облегчение оттого, что я снова нахожусь в Лондоне, что собираюсь через четыре месяца выйти замуж, и мне нужно было найти что-то подходящее из одежды.

— Можно мне поехать вместе с тобой? — спросил этот мой коллега. Вероятно, я колебалась, потому что он добавил: — Я сяду на переднее сиденье, на случай, вдруг ты не сможешь устоять.

Я улыбнулась. Почему-то эта скрытая легализация факта успокоила меня. Он сделал перспективу абсурдной. И сел на заднее сиденье.

Мы ехали по темным улицам Шеперд-Буша, по направлению к моей квартире. Еще до того, как мы добрались до Аксбридж-роуд, его рука подкралась к моей руке, и он стал нежно гладить ее своим средним пальцем. Я знала, что мне следовало бы отодвинуться от него, но каждое нервное окончание тыльной стороны моей руки страстно требовало дальнейшего внимания, а моя сила воли совершенно ослабела, пока я не почувствовала, что время остановилось.

— Поехали ко мне, Люси, — прошептал он в самое ухо.

— А как же твоя жена? — услышала я свой голос.

— Ее сейчас нет, — ответил он. И мы начали целоваться, тиская друг друга на заднем сиденье, как подростки; его колено оказалось между моих ног, а его рука у меня в брюках, даже еще глубже. Я попыталась оттолкнуть его, заметив, что водитель такси с удовольствием наблюдает в зеркало за происходящим. Но устоять было невозможно, и я позволила себе насладиться этим моментом.

— Меняем направление? — спросил шофер с сильным акцентом: босниец или серб.

— Да, — ответила я, называя по памяти его адрес. И мы провели эту ночь вместе. Вскоре после этого он написал свой первый сценарий фильма и ушел из «Вечерних новостей». Я успокоилась. Он обещал поддерживать связь, но я знала, что этого не будет, и много лет мы не виделись. Опасность памяти о хорошем сексе в том, что, как и в любимом ресторане, здесь всегда есть искушение вернуться и попробовать снова то же самое блюдо, чтобы посмотреть, естьли возможность его усовершенствовать. Если бы Марк узнал об этом, он, возможно, больше бы сомневался относительно моего статуса как полевки прерии.

Поэтому, когда Роберт Басс протягивает руку и дотрагивается до моих бровей, мне становится интересно, что произойдет дальше. По счастью, брови не являются достаточно эрогенной зоной, а кроме того, он слишком уж внимательно вглядывается в мое лицо. Здесь теория Марка о визуальном контакте не срабатывает, думаю я с облегчением.

— Забудьте о Люси Суини, это Денис Хили[65], — удивленно произносит он.

Я нагибаюсь, чтобы посмотреть на себя в боковое зеркальце стоящего поблизости автомобиля. Мои брови больше не имеют бледного оттенка. Они возродились вновь в виде лохматых черных гусениц. По моему лицу сбегают вниз соленые полоски краски вперемешку с потом. Как это будет реагировать с перекисью водорода? Останутся ли на лице полосы? Я представляю себе девушку в аптеке, с жадностью читающую заметку обо мне под названием «Эксперимент с окрашиванием в домашних условиях сделал меня похожей на тигра». Я в отчаянии тру брови, но от этого они выглядят еще более дикими и независимыми. Моя рука в черной краске.

— Определенно более южное направление. Думаю, джунгли Борнео, — чудесно произносит Роберт Басс.

Наша привлекательная мамочка переходит дорогу, чтобы поприветствовать нас. Подойдя поближе, она останавливается как вкопанная, замерев на месте с поднятыми руками.

— Мне нужно отбелить их, — говорю я в отчаянии.

— Я бы не стал этого делать, — говорит Роберт Басс. — Иначе вы будете выглядеть как леопард. Или лев-альбинос, или…

— Я представляю картинку, — прерываю я его.

— Больше никаких доморощенных решений, Люси, — говорит Само Совершенство, беря ситуацию под свой контроль. — Вспомни 1930-е. Вспомни юбку-карандаш. Подумай о Ролане Мюре[66] и Скарлетт Йоханссон. Подумай, что элегантность — это новое качество богемы. — Роберт Басс слушает, сгорая от любопытства. — Подумай о Марлен Дитрих и тоненьких дугообразных бровях. Мы сделаем их при помощи моей скромной домашней машинки. Она сделает из тебя Фиону Брюс. Я тебя жду на следующей неделе.

Роберт Басс и Само Совершенство защищают меня с флангов, пока мы идем в школу, а их почтенные отпрыски идут на пару шагов сзади, как преторианская гвардия. Они встречают ошеломленные взгляды и покровительственные улыбки. Я должна буду пересмотреть свое отношение к привлекательной мамочке. Несмотря на естественную тягу к особям своего биологического вида, в кризисной ситуации она проявляет правильные инстинкты.

Подойдя к толпе родителей, ожидающих своих первоклашек, мы чувствуем в воздухе волнение. К счастью, оно не имеет отношения к моим бровям. Обычно к этому времени родители уже покидают школу.

— Что происходит? — шепотом спрашиваю я привлекательную мамочку. — Все опоздали?

— А разве вы не слышали? — говорит она, заговорщицки понизив голос. — Среди нас появилась знаменитость. Все ищут предлог, чтобы тут задержаться.

Как только январь стал холодным и серым, Знаменитый Папа присоединился к классу Джо. Точнее, его сын. Я не могу раскрыть настоящее имя Знаменитого Папы из страха воодушевить папарацци начать скрываться в засаде у школьных ворот. Достаточно сказать, что он американский актер, печальный и задумчивый, типа «секс в лифте», мужчина и, если верить желтой прессе, скандально известный волокита, несмотря на наличие третьей жены.

— Я предвижу детские праздники, включая домашнее кино, бассейны внутри дома и снаружи, шанс пообщаться с богатыми и знаменитыми, в как бы случайно надетом платье «Исса», — говорит Само Совершенство. Я мгновенно проникаюсь сочувствием к Сыну Знаменитости: он всегда будет жить под сенью своих родителей и, даже если сумеет преодолеть эту неприятность, никогда не почувствует, что сделал это по собственной инициативе.

Феромоны парят над детской площадкой. Я замечаю, что привлекательная мамочка избавилась от всех ограничителей. В руке она держит белую сумку «Хлоэ Паддингтон», на ней пальто из искусственного меха в стиле рок-чик-фэшн.

Должна признаться, что я не узнаю с первого взгляда Знаменитого Папу, потому что он выглядит совсем не так, как на фотографиях, которые я видела в журналах. К тому же на мне только одна контактная линза. Смазанная сцена разворачивается приблизительно следующим образом.

— Мама, мама, Фред собирается писать на ноги вон того дяденьки, — теребит меня Сэм.

Мы ждем Джо. Фред перенял от его старшего брата этот уникальный способ — использовать момент, когда внимание родителей чем-то отвлечено. Прежде чем я успеваю вмешаться, его штаны уже спущены до щиколоток и он писает. Туда, куда и указал Сэм.

Знаменитый Папа наклоняется к своим дорогущим кроссовкам. Я бросаюсь вперед и начинаю вытирать его ногу газетой «Тайме» — ох, я не из тех добропорядочных мам, которые на всякий случай носят с собой салфетки.

— Фред, как это гадко! — приговариваю я. — Извинись!

— Извините, — гордо улыбается Фред.

— Не стоит беспокоиться. — Знаменитый Папа старается казаться спокойным, однако вид у него очень встревоженный. — Вообще-то я думаю, что от газетного шрифта та останутся пятна.

Слишком поздно. Газетная краска сделала свое дело. Эксклюзивное изделие испорчено. Я знаю, что кроссовки эксклюзивные, потому что привлекательная мамочка, которая за всем этим наблюдает, сообщает мне позже с благоговением в голосе, что «эти кроссовки равнозначны Хлоэ Паддингтон. На них цена не ставится».

Подходит Роберт Басс и протягивает пострадавшему платок. У него всегда при себе носовой платок! Он мнется некоторое время, но, не найдя никаких предлогов остаться, уходит.

— Мне действительно очень жаль, — говорю я Знаменитому Папе.

— Действительно… ничего страшного, — настаивает он. — На самом деле это достаточно мило, что кто-то заговорил со мной. Никто не замечает меня, за исключением вон той женщины. Предполагаю, что таков английский обычай? — Он указывает на Буквоедку. — Она предложила мне войти в родительский комитет, чтобы организовать вечеринку для родителей.

— Но мы не устраиваем вечеринку, — изумляюсь я.

— А ведь я согласился, — отвечает он.

На его лице недоумение.

— Ну, возможно, тогда только вы и она, — шучу я.

— Что случилось с вашими бровями? — спрашивает он.

— Неудачная домашняя окраска, — сообщаю я.

Крупный план, даже будучи близорукой, я могу оценить сполна. Великолепный эффект. Знаменитый Папа забирает своего ребенка и уходит. Матери бросаются ко мне.

— О чем вы разговаривали? — любопытствует Само Совершенство.

— О его супружеских проблемах, о том, не следует ли ему сменить агентов, и почему бы ему не нанять няню, ну и разные внутренние дела, — небрежно делюсь я достоянием.

— Он снимался в одном из фильмов, о котором я пишу, — говорит Роберт Басс.

Но никто его не слушает. На его положение доминирующего самца незаконно посигнули. Он смотрит на меня с непривычным выражением в глазах, с которым я не сталкивалась уже много лег. Ревность!

Я решаю, что беседа с Томом может пару недель подождать. Потеря самоконтроля Робертом Басом даже больше, чем моя собственная, и это в данный момент ставит меня в выигрышную позицию. Новый семестр начался многообещающе. Возможно, я была не в состоянии избежать этой границы, но, по крайней мере, я была из тех, кто вряд ли стал бы пересекать ее. И мне кажется заманчивым зависнуть в таком положении.

На той же неделе, немного позже, я объявила Тому, что собираюсь уединиться в кабинете, чтобы отправить несколько писем по электронной почте. Тема: «Вечеринка для родителей и учителей», о чем Буквоедка, как председатель родительского комитета, попросила меня, исполняющую роль ее секретаря, чтобы помочь ей с организацией этого мероприятия.

— Не понимаю, почему ты связалась с этим, — говорит приглушенным голосом Том. — Это определенно кончится неприятностями.

Даже не глядя на него, я знаю, что он в разгаре происходящей раз в две недели инспекции холодильника.

— Посмотри, — произносит он, торжествующе держа в руках две полупустые банки соуса песто. — Как это случилось? — Он сверяется с напечатанным на листе перечнем содержимого холодильника, прикрепленным к его дверце, — наследство, оставленное нам Петром во время ее последнего уик-энда в Англии.

«Думаю, ты согласишься, что намного легче делать покупки, если ты отметишь галочкой то, что кончилось», — сказала она. Я вежливо кивнула, потому что знала, что какое-то время она не будет к нам приезжать.

Я стараюсь быть терпеливой с Томом: вследствие отъезда матери он чувствует себя брошенным на произвол судьбы.

— Нет никакой записи о второй банке песто, оставшейся в холодильнике, — говорит он.

— Может быть, это имеет смутное отношение к спагетти?

Он бормочет про систему, а я плотно прикрываю кухонную дверь и поднимаюсь наверх, чтобы начать сочинять электронные письма для родителей.

Но едва я начала, как мне это быстро надоело. И я решила сначала отправить письмо Кэти, которая, как мне известно, все еще должна была находиться в своем офисе, и описать в нем подробности одного важного события, которое имело место под крышей этого дома чуть раньше на этой неделе.

«Время поста закончилось, — сообщила я ей. — Наступила разрядка сексуальной напряженности. Ура!»

И далее я в деталях описала ей, что прошлой ночью я натолкнулась на Тома в спальне Фреда, около трех часов ночи.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

— Ищу тигра, — устало ответил он.

— Вот так совпадение! Вот она я. А где Фред?

— Он спит в нашей кровати.

И тогда я спросила, почему мы оба не спим в эти предрассветные часы, а ищем тигра?

— Странно, но эти ужасные времена, — рассказываю я Кэти, — месяцы голодовки — закончились, остаток ночи мы провели в кроватке Фреда, под одеялом с машинками. Том развивал одну из своих любимых посткоитальных тем.

— Если бы к твоей голове приставили ружье и принудили бы заняться сексом с кем-то из родителей из класса Джо — с мужчиной или женщиной, — кого бы ты выбрала?

— Почему из класса Джо? — спросила я.

— Эти родители как-то получше выглядят, — сказал он, внимательно глядя на меня.

Я отказалась отвечать, заявив, что устала, и тогда он сказал: «Мне весьма нравится та мама с восхитительной задницей». Он имел в виду нашу привлекательную мамочку, как сообщила я Кэти.

— Но она легкомысленная и поверхностная! В ней нет глубины! — запротестовала я.

— Она не более поверхностная, чем некий… э… Мелководьем, — вяло откликнулся он. — Вся эта его тщательная небрежность слишком вычурна. Могу поспорить, при всем при этом он стрижет свои лобковые волосы ножницами для ногтей. И тот способ, каким он примеривает на себя роль писателя-мученика, вызывает смех.

— Ради Бога, о ком ты? — спрашиваю я, уже зная ответ.

Я нажимаю кнопку «Отправить» и бесцельно сижу некоторое время, оттягивая написание школьной почты. Несколько минут спустя мое сердце подпрыгивает — письмо от Роберта Басса. Впервые за все время. Поскольку это не нарушает ни одно из правил, я чувствую себя бесшумно ликующей.

«Очень рад слышать хорошие новости, — читаю я, — озадачивает лишь то, что вы желаете разделить это со всем классом, если только вы не готовите вечеринку с темой семидесятых, включая ключи от машины. Могу лишь предположить, что мученик — это я. И это не очень хорошо для моего чувства собственного достоинства».

Потрясенная, я таращусь на экран, но времени на размышления нет, потому что вслед за этим, почти сразу же, следует письмо от привлекательной мамочки:

«Дорогая Люси, слишком много информации, на мой взгляд. Могу лишь предположить, что „женщина с восхитительной задницей“ — это я. Чао, чао».

Потом пишет Буквоедка:

«Я не стану больше терпеть ваши дешевые попытки саботировать мои указания как председателя родительского комитета и выражаю желание, чтобы вы обдумали свою позицию».

Какие глубины? Какие отмели? Я погружаюсь в бездну. Письмо я отправила всем родителям класса строго по списку. На нетвердых ногах я покидаю гостиную. Том уже лег спать. Я смотрю «Вечерние новости» — до тех пор, пока программа не кончается. Ничего из того, что случалось со мной на работе, не было таким ужасным, как случившееся только что.

Моя предутренняя бессонница начинается с ночи. Я ворочалась с боку на бок. Темнота имеет ужасающую способность преувеличивать страхи. Мой живот скручивают нервные спазмы. В два тридцать мне кажется, что я слышу шум, и я медленно крадусь вниз по лестнице, держа в руке светящийся меч из «Звездных войн». «Пусть силы не оставят меня!» — слышу я свой собственный голос.

В гостиной я решаю совершить налет на секретную заначку сладостей Сэма, обещая возместить все, что я съем. Я приношу шоколадно-кремовое яйцо «Кэддбери» наверх в спальню и заставляю себя есть его как можно медленнее. Сначала я его облизываю, как леденец, пока оно не начинает таять. Когда становится виден белый крем, я разрешаю себе откусить сбоку, сосчитав до двадцати, прежде чем набить рот. Тогда я отбрасываю осторожность и запихиваю остаток яйца в рот, а затем громко чавкаю. Так получаешь гораздо больше удовольствия, однако мои нервы ненасытны. Стремление излить душу перед Томом непреодолимо. И я пихаю кулаком ему в ребра. Он охает.

— Там нет никаких грабителей, и я не собираюсь вставать, чтобы идти смотреть, — ворчит он. — Собака их схватит.

— Но у нас нет собаки, — шамкаю я с набитым шоколадом ртом.

— А ты вообрази ее мысленно, и тогда ты станешь меньше бояться, — говорит он.

— Все гораздо хуже, Том, — говорю я.

— Опять лопнул бойлер? — сонно спрашивает он и проваливается в забытье.

Я бужу его, проводя ногтем большого пальца левой ноги по его голени.

— Люси, пощади, — мычит он.

— Том, я разослала электронные письма всем родителям в классе Джо, сообщив им все, что произошло прошлой ночью, — говорю я. Теперь, когда я все это сказала, мне, кажется, стало еще хуже.

— А что случилось прошлой ночью? — бормочет он.

— Мы занимались сексом и обсуждали, кто из родителей наиболее сексапилен, и ты сказал, что предпочел мне привлекательную мамочку, потому что у нее восхитительная задница.

— Ты пытаешься соблазнить меня? — Он сонно поворачивается на бок с надеждой в глазах. — Господи, что у тебя во рту?

— Шоколадное яйцо. Я пытаюсь объяснить тебе, что сотворила убийственную вещь, — говорю я, облизывая губы.

— Такие, как ты, не делают убийственных вещей, Люси. Ложись спать.

— Однако мы сделали, — продолжаю я, умоляя его послушать. — Не преднамеренно. Случайно. Нет, я не пытаюсь снять с себя ответственность за свой поступок, потому что знаю, что это одна из моих худших привычек.

— Что именно? — Он вздыхает и снова закрывает глаза.

— Я была невнимательна. Я думала, что посылаю электронное сообщение Кэти о нашей возродившейся сексуальной жизни, а вместо этого отправила его всем родителям класса согласно списку.

Он резко садится. До него дошло.

— Ты — трахнутая идиотка, — медленно произносит он, обхватив голову руками и раскачиваясь вперед-назад. — Я изо всех сил годами пытался поддерживать дружеские отношения с этими родителями, балансируя с помощью тщательно выверенной стратегии, нацеленной на то, чтобы не быть с ними ни чересчур запанибрата, ни слишком чопорным, а теперь ты выставила напоказ внутренние проблемы нашей сексуальной жизни. Я, возможно, с этой минуты вообще стану импотентом, потому, что теперь всегда буду ассоциировать секс со страхом.

— Мне действительно очень жаль, — говорю я. — Думаю, что привлекательная мамочка была достаточно польщена. Она не так часто видит своего мужа, и это, вероятно, повысило ее самооценку. — Он ахает. — А вот папа-домохозяин был немного оскорблен.

— Ты сказала, что я назвал его Мелководьем? — упавшим голосом спрашивает он.

— Да, — признаюсь я.

— На самом деле я думаю, что он достаточно приятный парень. Просто я пытался тебя завести. Мне кажется, что вы нравитесь друг другу. Кстати, почему ты решила сообщить об этом Кэти?

— Потому что она знает, что у нас уже целую вечность не было секса, — говорю я вяло, не обращая внимания на его первое замечание.

— Тебе действительно необходимо делиться со своими подругами такими подробностями? — спрашивает он. — Мне скоро придется сидеть рядом с ней за обедом.

— Знаю. Но во всем этом есть и хорошая сторона, именно об этом тебе не надо беспокоиться, потому что как раз она этого сообщения и не получила.

— Все-таки ты Поллианна[67]! В школу я больше ни ногой. А ты, кстати, упомянула, что это было у нас два раза за ночь?

— Нет, — потерянно мямлю я.

— Растяпа! — стонет он и проваливается в глубокий сон.

Раньше я находила способность Тома не терять сон даже в кризисные моменты умиротворяющей. Это сокращало амплитуду моих тревог, ужимая их почти до точки. С годами, однако, это начало уязвлять меня, словно я единственная, кто совершает ошибки, и в раскаянном недоумении должна сражаться с темнотой, готовой вот-вот сожрать меня. Ночной страж ноющих младенцев, сестра милосердия, вскакивающая с постели при первой необходимости. Я хорошо знаю, как ночь заставляет расцветать пышным цветом едва наметившиеся побеги неурядиц, превращая их в экзотические заросли проблем. С другой стороны, Том сладко проспал все это время рядом со мной, невосприимчивый к сплавному лесу нашей жизни, выбрасываемому на берег нашей спальни, лишь сетуя иной раз, что я его побеспокоила, когда, вконец измученная, я возвращалась в постель в слабой надежде заснуть.


На следующее утро, пошатываясь от усталости, я бреду из школы одна. Пожалуй, неплохо бы выпить кофе и собраться с мыслями, думаю я.

— Привет, Люси, не хотите ли присоединиться ко мне? — говорит Роберт Басс, неожиданно пристраиваясь в очередь сзади. — У меня сегодня утром нет никаких встреч по поводу фигурной стрижки кустов, и я обещаю, что не буду вести разговор о своей книге.

Я вздрагиваю.

Даже с учетом электронного конфуза, кажется, будет невежливо отказать ему сейчас, хотя, как я понимаю, тем самым я нарушу сразу несколько зароков. Я старательно не поднимаю глаз от земли. Избежать визуального контакта таким утром, как это, не трудно.

— Мне, пожалуйста, двойной латтефраппуччино, — произношу я у кассы, затаив дыхание.

— Такого не бывает, — возражает официантка.

— Разрешите, я закажу для вас? — спрашивает Прирученный Неотразимец. — Почему бы вам не пойти вон туда и не подождать меня там? — Он указывает на маленький столик на двоих в самом укромном уголке кафе.

И через пару минут приходит, неся в руках две чашки кофе.

— Как ваши брови? — спрашивает он, как будто осведомляется о домашнем питомце. — Они не откликнулись на зов природы?

— С ними все прекрасно. — Я стискиваю зубы и рассеянно тру лоб. — Просто я немного устала.

— Неудивительно, после всей вашей… э… деятельности, — отзывается он.

Так мы сидим в течение нескольких минут — в приятном молчании, потягивая кофе и глядя в окно.

— Я очень сожалею по поводу сообщения. Ну, того… на Рождество… Техника, видимо, живет своей жизнью, — говорит он. — Я был бы благодарен, если бы вы о нем никому не упоминали. Нет, я не хочу сказать, что вы неделикатны, но просто после этого последнего электронного письма вчера вечером я забеспокоился — а вдруг вы вот так же случайно обнародуете и мое посягательство на приличия?

— Никому ни слова, — обещаю я, пытаясь вспомнить, кому уже я успела рассказать. — Я получила хороший урок.

— Хотя для моей жены это было утешительным рождественским подарком, — улыбается он. — А то она стала слишком подозрительна по отношению к вам. Она сказала, что в отношениях есть определенные рубежи, которые не следует переходить. Когда я показал ей вчерашнее сообщение, она поняла, что беспокоиться ей не о чем, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Понимаю, — отвечаю я и при этом так энергично киваю, что кофе выплескивается из моей чашки.

— Если знаешь, что есть рубеж, пересечь его гораздо сложнее, — медленно произносит он, как бы подыскивая правильные слова.

Я не до конца понимаю, о чем он говорит, и поднимаю глаза. Он сжимает мне руку повыше локтя. Я предвкушаю приятные ощущения, но вместо этого он так стискивает мою руку, что я чувствую, как в моих пальцах начинает пульсировать кровь. Он смотрит в противоположный конец кафе, и я слежу за его взглядом.

Буквоедка в окружении своих последовательниц из числа мам нашего класса — весьма многочисленных. Они сидят и глазеют на нас. В кафе воцаряется мертвая тишина.

Совершенно отчетливо я вдруг вспоминаю, что именно на сегодняшнее утро здесь назначено собрание мам. То-то пришли почти все! Роберт Басс бледнеет.

— Мы вас опередили! — Я вскидываю руку, чтобы непринужденно помахать им, и опрокидываю на него кофе. — Мы не ожидали такой хорошей явки. Не хотите ли подойти и присоединиться к нам? Или лучше мы к вам? — кричу я, промокая дымящуюся сырость на его коленях своим шарфом. Он морщится.

— Без труда не вынешь и рыбку из пруда, — заговорщически шепчет он, вновь обретая самообладание.

Я встаю, весело устремляюсь к их столу и сажусь рядом с привлекательной мамочкой. Роберт Басс садится рядом со мной с другой стороны. Я восхищаюсь его позицией.

— Никогда никаких извинений, никаких объяснений — это мой девиз, Люси, — шепчет Само Совершенство. При этом непонятно, к какой части моей жизни это относится. — Мне нужно спросить у тебя кое-что. Могу я рассчитывать на твое благоразумие? Мне бы не хотелось никаких широковещательных электронных сообщений об этом!

Я заинтригована. Однако и немного настороже, зная, что в ее доверительности неизбежно таится какое-то унижение для меня.

— У моего мужа гниды, — шепчет она с брезгливостью. — Не только яйца. И настоящие гниды.

— Подцепил от детей? — спрашиваю я.

— Нет! Я заставила няню проверить их. Ни одного яйца и в помине. Он говорит, что его секретарша подцепила их от своих детей и передала ему. Как бы то ни было, я задалась вопросом, учитывая, что твои дети притащили их в школу, не могла бы ты порекомендовать мне самый хороший способ от них избавиться?

Буквоедка осуждающе покашливает. На ней ее всегдашняя «броня» — деловой костюм времен ее работы в компании «Маккинси», и она принесла с собой лэптоп, который и включает.

— Чем меньше будет сказано по поводу вчерашнего электронного письма Люси, тем, я думаю, лучше. Она перешла все границы и пересматривает свою позицию, — серьезно говорит она.

— Звучит так, будто Люси рассматривала целый ряд позиций, — громко вступает припоздавший Знаменитый Папа. Он просит Роберта Басса подвинуться, чтобы сесть рядом со мной — несмотря на то, что рядом с Буквоедкой пустует стул. Кофейное утро неожиданно становится гораздо более волнующим. — А где же тигр? — шепчет он мне в ухо.

Я сижу с приклеенной улыбкой.

— Если кто-то заинтересован в том, чтоб заменить Люси на ее посту, дайте мне знать. Эта ее деятельность в родительском комитете становится полноценной работой! — довольная своей шуткой, хохочет Буквоедка. Мы слабо улыбаемся.

— Я никогда раньше не бывал на кофейных утренниках мам, — говорит мне Знаменитый Папа, выговаривая слово «мамы» на английский манер. — Классное письмецо, между прочим. Школы в Штатах были совсем не такими веселыми. Непременно учтите меня на будущее. За что я очень благодарен. Поэтому я определенно приду на вечеринку. Надеюсь, ожидания оправдаются.

— Есть ли какие-то проблемы, которые кто-нибудь хотел бы обсудить? — осведомляется Буквоедка, стараясь привлечь внимание группы позади нее и явно надеясь, что таковых не окажется.

Само Совершенство поднимает руку:

— Меня очень волнует содержание нейлона в школьных джемперах. Это не позволяет телу ребенка дышать.

Буквоедка заносит это в раздел «проблемы» своей крупноформатной таблицы.

— У меня есть несколько новых идей, которые я хочу вам подкинуть, — объявляет она. Я внутренне содрогаюсь и чувствую, что Роберт Басс тоже. — Мы должны придумать что-то неординарное! — И она предлагает всем подумать о проведении летнего праздника. — Будет неплохо, если вы сообщите мне, чем занимались до того, как у вас появились дети, с тем чтобы я могла оценить ваши сильные и слабые стороны как единой группы, — говорит она и при словах «слабые стороны» останавливает взгляд на мне. — Что, например, делали вы, Люси? Или вы всегда были домохозяйкой?

— Вообще-то я была режиссером «Вечерних новостей», — отвечаю я.

Ошеломляющее молчание.

— Ну, хорошо. Идем дальше. Директор школы убедительно просит родителей не парковаться на двойной желтой линии, когда вы утром опаздываете. От себя добавлю: не забывайте, что в классе есть ребенок с «ореховой» аллергией. Мама, чье имя называть не будем, отправила своего ребенка в школу с завтраком, содержащим грецкие орехи. — Она снова пристально смотрит на меня.

— Это вы? — громко спрашивает Роберт Басс.

— Я говорил, что она опасна! — ухмыляется Знаменитый Папа.

— Послушайте, вы получили от меня совершенно неправильное… — начинаю я объяснять ему.

Буквоедка энергично нажимает другую кнопку своего компьютера.

— Список родителей для вечеринки, — удовлетворенно завершает она собрание. Но вместо списка на экране появляется роскошная обнаженная брюнетка, сидящая верхом на блондинке в весьма компрометирующей позе.

— Гейм, сет и матч — за Люси Суини! — провозглашает привлекательная мамочка Само Совершенство.

Глава 14

Многое может случиться, пока поднесешь чашку к губам

Поднимаясь на лифте в апартаменты Эммы пару недель спустя, мы с Томом храним полное молчание. Напряженно стоим по разным углам огромного лифта, напротив нас зеркало во всю стену, так что когда Том, в конце концов, начинает говорить, я могу видеть его и спереди, и сзади. Одной рукой он почесывает ухо, а другую руку без конца засовывает в задний карман брюк, туда и обратно — манера, свидетельствующая о том, что он нервничает. Его губы поджаты и от этого кажутся меньше и бледнее. Я вдруг остро ощущаю, как к нему привязана. Вероятно, я единственный человек на свете, которому понятен каждый знак этого тайного языка. Нужны годы, чтобы постепенно сложить знаковую систему поведения другого человека. Я могу точно определить степень его нервозности, раздражения, усталости и любопытства. Я знаю, что тут его неотъемлемое, а что — вызвано сегодняшним обедом. Я делаю несколько шагов вперед, протягиваю руку и провожу ладонью по его щеке. Он наклоняется ко мне и закрывает глаза.

— Ты был тем, кто заставил меня жить и подарил мне вкус жизни, — говорю я тихо.

Это не взаимное обвинение.

— Быть лояльным к неприличной любовной связи — это не то же самое, что столкнуться с ней в действительности, — отвечает он. — Я рад за Эмму, что она все время твердит о своем дружке, хотя моя радость вовсе не по тем поводам, которые радуют вас, но я не хочу с ним знакомиться. И мои моральные устои тут ни при чем. Просто в данной ситуации я чувствую себя неуютно, а это омрачает удовольствие от того, чтобы провести где-нибудь приятный вечер с собственной женой.

— Но ты понимаешь, почему нам все же следует там быть? — спрашиваю я.

Он не отвечает на этот вопрос.

— Хотя у этого похода есть и хорошая сторона: я чувствую себя в высшей степени благодарным за то, что мы ведем такое простое существование, — говорит он, отклоняясь в сторону. — Я не могу представить себе сценарий, где бы я давал званый ужин с женщиной, которая не является моей женой, знакомясь со всеми ее друзьями и зная, что моя семья в это время дома в постели. Для этого надо быть сдвинутым на всю голову.

— Я тоже не могу себе представить такое, — соглашаюсь я.

И это правда.

Интересно, не отражает ли тот факт, что я не могу представить себе подобную фантазию, недостаточную глубину моих чувств по отношению к Роберту Басу — в конце концов, это разовые отношения, — или не является ли эта домашняя сцена просто антитезой того, куда я хочу сбежать?

— Я понимаю, это будет тест на выносливость. Намекни, если захочешь смыться, — говорю я.

— Кодовое слово «мелководье», — поддразнивая, говорит он. — Ты снова видела его?

— Да, пару раз, — правдиво отвечаю я.

— Он старательно тебя избегает?

— Нет, ничуть. Он был достаточно внимателен. — Одна бровь у него поднимается. — Его жена оказалась гораздо более умудренной в житейских вопросах. Да и Знаменитый Папа куда более притягателен и добавляет немного гламура во всю нашу жизнь.

— Как у Джо успехи в школе? — ведем мы неспешный диалог. Очень удобный поворот.

— За исключением того, что он ложится спать в школьной форме, на случай если мы проспим, все остальное, думаю, хорошо. А ты знаешь, что он посмотрел «Звуки музыки» один раз целиком, не возвращаясь к сценам с нацистами? Еще у него появилась подружка. Но он говорит, что они пока не обсуждали слово на букву «с».

— Он что, забыл, что у нас два будильника? Мы никогда не спим дольше обычного! А что за слово на букву «с»?

— Свадьба. Он относится к таким вещам совершенно серьезно.

— Ты звонила строителям по поводу протечки в ванной комнате?

— Да.

— Боже, Люси, ты не забыла об этом, что совершенно нетипично для тебя! Если бы я не знал тебя лучше, то сказал бы, что у тебя угрызения совести, — замечает он.

— Значит, ты слишком хорошо меня знаешь, — отзываюсь я, но в этот момент лифт останавливается, и он меня не слышит.

Двери открываются, и мы изо всех сил толкаем железные решетки. Наше появление доставляет удовольствие уже собравшимся. Выход из лифта сразу в гостиную спроектирован так, чтобы сбивать с толку вновь прибывающих, которые вынуждены ступать из темноты на свет, щуря глаза, чтобы приспособиться к яркому освещению. Решетки издают такой грохот, что появиться незаметно просто невозможно. Когда мы входим, все взгляды устремляются на нас, но мы не можем ни определить того, кто где, ни найти себе место. Мы сосредотачиваемся на том, чтобы выбраться из клетки.

Банкир Эммы, видя наши затруднения, выступает вперед и протягивает руку, чтобы поздороваться с нами, увлекая за собой Эмму. Другая его рука крепко обнимает подругу. Я пялюсь на эту руку, разглядывая ее всю, до того места, где она уверенно утвердилась чуть выше левой ягодицы Эммы, а кончики пальцев просунулись в ее низко сидящие на бедрах джинсы.

Задница Эммы — одна из лучших ее сторон. Так было решено много лет назад. И он явно с этим согласен. Они так переплелись, что с трудом можно представить себе, как отделить их друг от друга и усадить по разные стороны стола во время обеда.

— Привет! — Она быстро чмокает нас и кладет голову на плечо Гая, бессмысленно глядя на нас в ожидании, что мы что-нибудь скажем. У нее мечтательный, отсутствующий взгляд — такой бывает у женщин, когда они либо беременны, либо только что занимались сексом. А у него слегка самодовольный вид мужчины средних лет, который недавно обнаружил, что его прикосновение все еще может превращать женщину в глину.

— Я — Гай, — властно произносит банкир.

Я чувствую, что Том прячется за мою спину. Меня вдохновляет, что ради Эммы Гай решил сыграть роль радушного хозяина, несмотря на всю неловкость ситуации. По крайней мере, ей не приходится вести прием в одиночку. Насколько мне известно, это первый званый ужин, который дает Эмма. Они хотят, чтобы мы разделили их радость, однако я, очевидно, с еще большим трудом, чем они сами, могу забыть, что у него есть жена. Не знаю, чего я ожидала, однако я думала, что они должны быть немного более сдержанными или слегка застенчивыми, или, по крайней мере, достаточно восприимчивыми, чтобы понять, что других людей это может приводить в замешательство. Потому что здесь попахивает обманом.

Поскольку я немедленно начинаю заполнять неловкую паузу, возникшую между нами, у меня не много возможностей оценить человека, стоящего перед нами. Однако я замечаю, что его одежда — образчик стиля «шикарной небрежности», который, как мне кажется, для него составила Эмма. Джинсы «Тру релиджн», рубашка и полоску от Пола Смита и пара кроссовок, таких чистых и новых, что я сомневаюсь, покидали ли они когда-либо это здание. Интересно, что он носит дома? Вероятно, зависит от того, что носит его жена — одежду «Боден»[68] или от Марка Джейкобса[69]. Мужья всегда заканчивают тем, что начинают походить на своих жен. Он ниже, чем ожидалось, хотя и не коротышка, просто невысокий, поэтому Эмма надела золотистые — «балетные» — туфельки без каблуков, на плоской подошве. Симпатичный, хотя не настолько, как я себе представляла. Выглядит явно моложе своих сорока трех лет — глядя на его плоский живот под достаточно сильно облегающей тело полосатой рубашкой, можно определенно сказать, что он завсегдатай тренажерного зала. Я удивляюсь, откуда у него для этого время. Иметь по два экземпляра — уже само по себе утомительно. Две женщины; две постели суперкоролевского размера; два гардероба — один, наполненный вещами, которые выбрала для него жена, другой — подобранный Эммой, и он должен точно помнить, кто именно и что ему покупал. Хорошо еще, что у него нет двух комплектов детей. Пока.

— Рада наконец-то познакомиться с вами, — произношу я.

— Надеюсь, что так, — отвечает он. — Это необычно, я знаю.

Когда он улыбается, я понимаю, что именно ее в нем покорило: несмотря на явную самоуверенность, есть в его облике какая-то искренность, свидетельствующая о том, что он гораздо меньше полагается на жребий, вытянутый в этой жизни, чем мог бы. И в моем случае есть что-то от этого. Он внимательно смотрит на меня несколько дольше обычного, и я не завидую ему, если он оценивает меня так же, как это только что делала я. Принимая во внимание тот факт, что мы совершенно незнакомы друг с другом, мы, тем не менее, оба знаем друг о друге гораздо больше, чем следовало бы. Мне интересно, что именно Эмма рассказывала ему обо мне и настолько ли уж сильно мы отличаемся. Он, вероятно, перешел рубеж, но я тоже не слишком от него отстала. Я достаточно близка к тому, чтобы увидеть его с другой стороны.

Я вижу Кэти, сидящую на диване между двумя мужчинами, ни одного из них я не знаю. Она, извиняясь, смотрит на меня и пожимает плечами, как бы оправдываясь, что привела с собой и соседа. Но с того места, где я стою, нельзя сразу же различить, который из них ее бойфренд. Она сидит на диване босиком, поджав под себя ноги так, что ее колени касаются мужчины, сидящего слева. Однако он выглядит, как мне кажется, немного смущенным. Его колючие волосы; по меньшей мере, уже с месяц требующие посещения парикмахера, в результате значительных усилий приглажены. Он громко смеется. Мужчина с другой стороны играет волосами Кэти, убирая с ее лица непослушные пряди. Это похоже на старую картинку, где нужно как следует подумать, чтобы разобраться в отношениях между изображенными на ней людьми, выискивая подсказки в символике объектов, помещенных на заднем плане, однако в этой квартире почти все абсолютно новое, благодаря чему все еще больше запутывается.

Том тащит меня за руку, как будто ведет за собой норовистого пони.

— Отличное место, вообще-то говоря, — замечает он. — Только насчет передвижения стен я не уверен. Выглядит несколько дешево, на мой взгляд. Давай выпьем. — Он тянется к бутылке, стоящей на краю стола-острова в кухонной зоне. Я с тревогой замечаю, что он уже успел прикончить бокал шампанского.

— Который из них бойфренд Кэти? — шепотом спрашиваю я, пока он наполняет мой бокал.

— Тот, который справа, — говорит он, видимо, любуясь коллегой. — Я подумал, они могли бы быть неплохой парой. Пит хороший парень, к тому же он никогда не был женат, и детей, насколько я знаю, у него нет. Одним словом, записной похититель сердец.

— Откуда ты это знаешь? — спрашиваю я, украдкой через всю комнату бросая взгляд на «сердцееда».

— Я спрашивал у женщин в офисе. Они так и сказали.

— Мало ли что они говорят! Для кого-то сердцеед, для кого-то нет. Все решит химия!

Однако, когда мы подходим ближе, я понимаю, что Том прав. Этот мужчина — то, что надо. Даже при том, что на нем вечная униформа архитектора — черная рубашка, черные джинсы и жакет — и что он неженат, хотя ему скоро сорок. В связи с последним пунктом возникает множество вопросов.

— Кстати, забыл тебе сказать — ты великолепно выглядишь. Я люблю это платье, — спохватывается Том.

— О, спасибо, — признательно отвечаю я.

Я тоже люблю это платье. Оно без пуговиц, с глубоким запахом и длинным поясом, завязывающимся сбоку; по мере того как я полнею, узел на моей талии сдвигается все дальше и дальше от первоначальной точки.

Пит машет нам, приглашая подойти и присесть рядом. Он явно чувствует облегчение и, вскочив при виде нас с дивана, бросается к нам с протянутой для рукопожатия рукой. Рука невероятно длинная, а сам он высокий и долговязый, так что слегка даже нависает над нами, когда мы подходим вплотную.

— Это Пит! — взволнованно произносит Кэти. — А это Джеймс, его сосед.

— Рад познакомиться с вами, Люси. Конечно, я узнал вас. У Тома на столе стоит фотография, там вы и ребятишки, — сообщает Пит.

Это меня несколько настораживает. Я и понятия не имела, что у Тома на работе есть наше фото! На первый взгляд в этом есть что-то слащавое, некое показное семейное умиление. Хотя… Почему бы и нет? На расстоянии семейная жизнь выглядит такой чистой, такой приглаженной… Однако обычно я требовала представить фотографии на свое одобрение, если знала, что буду находиться в центре внимания.

— Что за фото? — спрашиваю я Тома.

— Ты там держишь Сэма и Джо и скоро собираешься родить Фреда, — отвечает Том, пристально глядя на свой бокал, — он понимает, что совершил бестактность. По какой-то причине ему всегда очень нравился этот снимок. Возможно, потому что он подчеркивает его мужскую силу. Но я от этого снимка в ужасе. Он знает это. У меня там выражение лица отупевшей самки, свойственное многим женщинам на последней стадии беременности; черты моего лица расплылись, растворились в мягких складках лица и шеи. Я выгляжу этакой сукой с прилипшими к ней щенками. Я непременно должна поговорить с Томом! Хотя, пожалуй, теперь слишком поздно. Этот образ уже запомнился людям.

— Вы изумительно выглядите! Я бы сказал — могущественный символ плодородия ацтеков, — сияет Пит.

Я теряю дар речи. Это совсем не тот образ, к которому я стремилась. Я уверена, что наша привлекательная мамочка никогда бы не удостоилась сравнения с символом плодородия какого бы то ни было племени, хотя бы и ацтеков. Ее последняя беременность, когда она носила четвертого ребенка, была первые шесть месяцев вообще незаметна, а позже многие спорили, ждет ли она ребенка или попросту начала набирать вес.

С облегчением я замечаю, что Эмма не оставлена на свое собственное попечение в кухне. Кажется, там командует Гай — распоряжается, сколько и каких продуктов следует положить на каждую тарелку и в какой последовательности нужно класть прошютто[70], брынзу и грецкие орехи. Процесс идет неспешно — каждые несколько минут они прерываются для поцелуя.

— Если они продолжат в том же духе, до обеда у них дело не дойдет! — Пит наклоняется к Кэти и целует ее в губы. — И у нас тоже.

— Если бы я когда-нибудь устроила званый обед с любимым человеком, то была бы, наверное, похожа на нее, — улыбается Кэти.

Пит по-хозяйски обнимает ее:

— Мы сможем давать столько званых обедов, сколько ты захочешь!

— Я пойду, помогу с приготовлениями, — вызывается Джеймс.

— Он превосходный повар, — замечает Пит. — Правда, Кэти?

— Очень хороший! — Кэти, глядя на меня, закатывает глаза. — Я собираюсь выкурить сигаретку. Хочешь со мной, Люси? За компанию.

— Я все знаю, — снисходительно вступает Том. — Мне дети рассказали.

Мы открываем двери и выходим на балкон. Здесь тепло, и мы садимся за круглый столик в окружении цветочных горшков с проклюнувшимися в них ростками. Я вижу, как Том и Гай оживленно беседуют в комнате. Я закуриваю «Мальборо лайте» из пачки Кэти. Я легко могла положить конец этой забаве: пока я не покупаю новой пачки, то не испытываю серьезной тяги к сигарете. Один раз я даже, выкурив в саду полсигареты и загасив ее, докурила оставшуюся часть лишь спустя пару дней. Кажется, если бы я сумела держать это пристрастие под контролем, то смогла бы каким-то образом справиться и со всем остальным.

Я пытаюсь объяснить это Кэти, но она смотрит на меня недоверчиво.

— Люси, как бы ты ни пыталась разумно объяснить положение дел, ты на скользкой дорожке. Твой брат прав. Надо держаться подальше от этого мужчины, особенно теперь, когда ты знаешь, что ваши чувства взаимны.

— Это вовсе не означает, что раз ты так думаешь, так и должно случиться, — возражаю я. — Это просто поднимает мне настроение. Тонизирует.

— Если вы оба думаете об одном и том же, то вероятность, что это произойдет, гораздо больше, — продолжает она. — Особенно поскольку вы не выказываете намерения расстаться.

Мне бы хотелось продолжить этот разговор, но тут на балкон выходит Джеймс. Он подходит к стулу Кэти и обнимает ее — так, что становится ясно: между ними было гораздо большее, чем между мной и Робертом Басом. Он смотрит мне в глаза, в то время как его пальцы поглаживают Кэти. Она пытается немного отодвинуться от него, но не потому, что хочет остановить его, а скорее потому, что понимает, о чем я думаю. «Почему, — думаю я, — она так сильно печется о моем моральном облике, в то время как сама, очевидно, спит и с Джеймсом?» Второй вопрос, на который мне хотелось бы получить от нее ответ: «Знает ли об этом Пит?»

Едва лишь эта мысль вспыхивает в моем мозгу, как на балкон выходит Пит. Я замечаю, что Кэти и Джеймс даже и не делают никаких попыток отстраниться друг от друга. Видимо, дело тут куда сложнее, чем я предполагала.

— Обед готов, — сообщает Пит, и оба мужчины возвращаются в комнату.

— Что происходит? — без обиняков спрашиваю я.

— Я не очень понимаю, — шепчет она. — Знаю, это немного необычно. Они не гей, дело не в этом. Думаю, они столько раз соперничали из-за одних и тех же женщин, что, в конечном счете, решили делиться. Тогда ни один из них не подвергается опасности брать на себя обязательства. Это противоречит условностям, я знаю, но это очень хорошо для моего «эго».

И тут меня поражает догадка. Все близкие мне люди, включая мою свекровь, захвачены одной большой авантюрой. По сравнению с ней моя интрижка с Робертом Басом — детский лепет. Я в достаточной мере реалистка, чтобы понимать: мое тело предаст меня еще многими способами в течение последующего десятилетия. Пожалуй, финальный рывок в этих обстоятельствах — вещь вполне разумная. Я пребываю в «Салоне последних надежд»[71]. Подумай о Мадонне. Четыре часа упражнений в день. Строгая макробиотическая диета. Борьба с разрушительным воздействием времени после пятидесяти — работа на полный рабочий день. А у Тома впереди еще двадцать лет, чтобы быть привлекательным для молодых женщин. Если мы с Робертом Басом разок переспим и заключим соглашение не допускать этого впредь, то тогда мы сможем контролировать удары взрывной волны. Решение проблемы в том, чтобы не позволять процессу продвигаться дальше. Это как с курением. Таким образом, я смогу держать под контролем последствия. Возможно, это решение принято под влиянием момента, однако я не буду ничего делать, чтобы продолжать отношения, но также и не предприму никаких мер, чтобы помешать тому, что должно случиться.

Впервые за шесть месяцев в моей голове появилась какая-то ясность.

— Ты осуждаешь меня, Люси? — спрашивает Кэти. — Ты как-то странно оживилась.

— Вовсе нет, — отвечаю я. — Мне просто интересно, не обгоняешь ли ты события.

— Ну, вот еще! Я не рвусь вступать в menage a trois[72]. Моя жизнь в этот формат не вписывается.

— А если бы вписалась? — не унимаюсь я.

— Если бы у меня не было детей, то, возможно, да. Хотя, думаю, было бы трудно объяснить Дену концепцию сразу трех пап, — смеется Кэти. — На самом деле это просто способ отвлечься и от ужасов развода, и от ненависти.

— Я думала, дело было немного проще.

— Было бы проще, если бы один из нас умер. Тогда у живущего осталось бы несколько положительных воспоминаний. Я диву даюсь, зачем вообще выходила за него замуж! Я теперь не верю ни в какие отношения. За исключением дружбы, конечно. Ты и Эмма — вы всегда рядом со мной.

Мы встаем, чтобы пройти в комнату. Я поднимаюсь так быстро, что задеваю ногой горшок с травой и чувствую, что поцарапалась. Я трогаю ногу на месте ушиба — палец в крови. А Гай уже машет мне рукой, призывая поторопиться.

— Я хочу сидеть рядом с вами, Люси! — Он выдвигает для меня стул. — Вы кажетесь мне очень знакомой.

«С чего бы?» — думаю я про себя, изо всех сил стараясь перестать представлять себе, как они с Эммой занимаются сексом в его офисе.

— Вы с Кэти давно знаете Эмму? — спрашивает он.

— Мы были неразлучной троицей еще задолго до того, как я вышла замуж, — отвечаю я. И чувствую, что краснею. Он разглядывает салат на своей тарелке, критически оценивая пропорцию инжира и грецких орехов, и я не вижу выражения его лица. — Мы все познакомились в университете, — бодро продолжаю я. — И последний год учебы жили вместе. А сколько вечеринок мы устраивали! Как неразлучная троица! — Уже дважды за минуту я упомянула эту чертову «неразлучную троицу».

— Что вы подразумеваете? — сконфуженно спрашивает Гай.

«Глубокие отмели, глубокие отмели!» — внутренне кричу я Тому через весь стол.

Неожиданно я замечаю, что с рукава рубашки Гая свисает ценник с надписью «100 фунтов». Я обращаю его внимание на него. Он мило смущается и просит меня оторвать его, для чего расстегивает пуговицу и приподнимает рукав, обнажив предплечье. Я смотрю на его руку. Тонкая, хилая, почти женская. Волоски нежные, как пух, и такие бледные, что под ними видны веснушки. Запястье такое узкое, что я бы легко обхватила его двумя пальцами — средним и большим. На его безымянном пальце я замечаю простое золотое кольцо.

— Эмма пытается заставить меня выглядеть соответственно, — улыбается он.

Я изо всех сил стараюсь разорвать кусочек пластика, на котором держится ценник. Когда, наконец, он рвется, моя рука резко отдергивается, и я опрокидываю на него свой бокал вина. Он пытается отодвинуться от стола, но поздно — его рубашка мокрая.

— Боже, мне так жаль! — Я вижу, как Том взирает на меня в изумлении с другого конца стола.

— Это какая-то проверка? — спрашивает Гай, благожелательно улыбаясь. — Не волнуйтесь. У меня есть другая в портфеле. Моя секретарша всегда кладет мне запасную, на всякий случай. Даже не знаю, что я буду делать, когда она выйдет на пенсию.

— А разве она у вас в таком возрасте, в каком уходят на пенсию? — бездумно спрашиваю я. И задаю себе вопрос, не развилась ли у меня некая форма синдрома Туретта[73], вследствие которого беседа наполняется сексуальными намеками, благодаря моей осведомленности об их отношениях.

— Откуда вы знаете, какого возраста моя секретарша? — спрашивает он подозрительно, вытираясь кухонным полотенцем, которое дала ему Эмма. Она слышала его последний вопрос и теперь смотрит на меня с неодобрением.

Пока он переодевает рубашку, я даю себе пять минут, чтобы перейти к безопасной теме, но это не так-то просто. Я глубоко дышу, чтобы восстановить душевное равновесие. Это трудная задача. Разговоры о женах, детях, школах и чем-либо, касающемся семейной жизни, должны быть строго ограничены. Я пытаюсь вспомнить, какой последний фильм я смотрела.

«Кальмар и Кит»[74]. Целиком про то, как разрушается один брак. Что еще я смотрела? «Сириана»[75]. Но об этом я вряд ли решусь поговорить, потому что не смогла уследить за сюжетом, даже когда сидела в кинотеатре. Где это происходило — в Дубай или Катаре? Ах да, в Ираке. Ирак! Мы должны говорить об Ираке. Тут много тем, которые мы можем обсудить. И ни слова о любовных связях, троицах или секретаршах.

Иракская тема хороша тем, что позволяет многое понять о людях, о том, как они относились к Ираку до войны, хотя, конечно, сейчас они отрицают, что поддерживали его. Я обычно веду разговор о санкции ООН. Я спрашиваю Гая, есть ли какой-то политический контекст в его работе, и он говорит, что нет. И тогда я спрашиваю, чем именно он занимается.

— Я создаю механизмы для обмена иностранного долга на международном рынке, — отвечает он. Я выгляжу озадаченной. — Не волнуйтесь. Даже в моем банке люди не понимают, чем я занимаюсь. Но Эмма понимает. — Он гордо смотрит на нее через стол, и она ему улыбается.

Потом он рассказывает мне о недавнем обеде, на котором присутствовали видные представители бизнес-сообщества и в их числе Гордон Браун[76]. Гордон Браун не умеет шутить, что поставило всех в затруднительное положение, сообщает мне Гай.

— А вы не скучаете по всей этой атмосфере? — спрашивает он. — Я все знаю о вашем прошлом! — Это сказано так, что я понимаю: он не просто так перевел разговор на мою работу.

— Иногда мне не хватает прилива адреналина, — признаюсь я, — работа режиссера полностью захватывает, к тому же я очень скучаю по своим коллегам. — Мне хочется вернуть беседу на общедоступную территорию. — Однако я рада тому, что когда случаются неприятности, мне больше не нужно сдерживать себя, я могу открыто выражать свои чувства. Правда, когда на вопрос о том, чем я занимаюсь, я говорю, что я мама-домохозяйка, я, конечно, не произвожу такого впечатления, как если бы сказала, что работаю в «Вечерних новостях». Люди главным образом хотят слушать не про меня, а про Джереми Паксмана, каков он в жизни.

— И каков же? — быстро реагирует он.

Я еле сдерживаю тяжкий вздох.

Именно это у меня первым делом и спрашивают, узнав, что я целых семь лет работала в «Вечерних новостях». Некоторые топчутся вокруг да около с хорошо подобранными вопросами, которые, как они надеются, убедят меня в серьезном интересе собеседника к проблеме процесса подготовки главных новостей и тем самым помогут выведать не публиковавшиеся ранее сведения о Джереми Паксмане. Но я понимаю это еще задолго до того, как меня соберутся спросить о нем.

— Он отличный парень. Очень яркая личность. Его все обожают, — говорю я в надежде, что этого будет достаточно. А на самом деле пытаюсь вспомнить, какой была моя жизнь до появления детей. Последнюю фразу я случайно проговариваю вслух.

Он смеется:

— Ну, мы все периодически пытаемся это вспомнить!

— Вам нравится ваша работа? — улыбаюсь я.

— Я к ней привык, — просто отвечает он. — Когда мне было двадцать, мне приходилось утверждать себя делом, и я работал как лошадь. В тридцать я стал управляющим банка и по-прежнему продолжал работать как лошадь. Я зарабатывал денег больше, чем могла потратить даже моя жена. Когда мне стукнуло сорок, я начал терять интерес. Не хочу показаться самонадеянным, но к этому времени не осталось ни одной проблемы, которую я не смог бы решить с закрытыми глазами, а делание денег перестало быть таким уж сильным побудительным мотивом.

— Только тот, кто не имеет никаких финансовых затруднений, может сказать подобное, — замечаю я.

Несколькими днями ранее я села за письменный стол, вынула из тайника список моих долгов по кредитным картам и подсчитала все неоплаченные парковочные штрафы. Цифра заставила меня ахнуть: двенадцать тысяч семьсот шестьдесят фунтов и двадцать два пенса! Первоначальный долг составлял, вероятно, половину этой суммы. Остальное набежало в виде неоплаченных счетов и процентов по ним.

— К тому же я начал беспокоиться о своей собственной смертности. Я спросил себя: когда я удалюсь от этого однообразного механического труда, смогу ли я сказать, что хорошо прожил свою жизнь? Ваш супруг счастливый человек.

— Потому что женат на мне? — Я приготовилась к комплименту.

— Ну, этого я не знаю, — отвечает он. — Я хотел сказать, что он занимается горячо любимым делом. А единственная моя страстная любовь — это Эмма. Она заполнила пустоту, вдохнула в меня новую жизнь. Я несчастлив в браке уже очень давно.

— Но не кажется ли вам, что это просто аргумент, чтобы оправдать свой обман? Возможно, вам лишь следует свыкнуться с кризисом средних лет, — говорю я, наклоняясь к нему. — Вы не можете использовать Эмму в качестве краткосрочного противоядия!

— Она, вероятно, будет долгосрочным противоядием, — парирует он, наклоняясь ко мне.

— Людям, имеющим любовные связи на стороне, всегда нравится думать, что их ситуация уникальна, словно их чувства почему-то более сильные, чем у кого бы то ни было, пережившего подобное. Но на самом деле это — клише. Вы всего лишь один из многих тысяч мужчин среднего возраста, переживающих то же самое, — говорю я и еще до окончания этой своей обличительной речи понимаю, что мне следовало бы остановиться после первого предложения. — Мой брат, психолог, утверждает, что мужчинами правит секс и что моногамность для них противоестественна. Они предназначены для того, чтобы разбрасывать свое семя. Те же, кто исповедует моногамность, стоят выше на шкале эволюции. А что же ваша жена? Неужели она даже не подозревает, что происходит? Разве она не заслуживает права знать, что творится в вашей голове? И если нет, то как быть с моральным долгом перед собственными детьми?

Гай выглядит совершенно подавленным. В течение какого-то времени он молчит. Я вспоминаю, как Эмма говорила мне, что он не любит, когда ему напоминают о жене, и понимаю, что он разозлился на меня. Он ставит свой бокал с вином — резче, чем следовало бы, и крутит кольцо на своем пальце.

— Я не собираюсь оправдываться за свое поведение. Во всяком случае, перед вами. Но в интересах дружбы хочу, чтобы вы знали, что я пытался поговорить с женой о том, что я чувствую, но она и слышать не хочет о каком-то там кризисе. Это, мол, потакание своим слабостям. Я говорил ей, что хочу спуститься на ступеньку ниже и изменить наш образ жизни. Я говорил ей, что сыт по горло зваными обедами с другими банкирами и их женами, где все разговоры крутятся вокруг школ, детей и работы, с плохо скрытым чувством соревнования, лежащего в основе всей этой болтовни. Она говорит, что мы не можем позволить себе, чтобы я зарабатывал меньше денег, но на самом деле она имеет в виду, что просто не желает поступаться своими привычками. Иногда я думаю, что это деньги купили меня, жену, четырех прекрасных ребятишек, дом в Ноттинг-Хилле и замечательную возлюбленную, которая питает мое «эго» и все остальные места, куда никто другой больше добраться не может.

— Но как же Эмма? Разве она не заслуживает большего, чем положение любовницы? И как насчет детей?

— Эмма не хочет детей. А если бы захотела, то я не вижу причин не иметь ребенка.

Я потрясена.

— А как насчет вас, Люси? Ваш муж знает, что творится в вашей голове? — Он проводит рукой по своему бокалу. — Есть ли такие супруги, которые знают, что происходит в головах друг друга? А вы сами знаете, что происходит в вашей голове?

— Так-то оно так, но было бы лучше бороться с вашим экзистенциальным кризисом до того, как вступать в любовные отношения, — формулирую я. — Вожделение уводит в сторону.

— Итак, я понял. — Он приподнимает бровь. — Это то, что вы делаете?

— Простите? — переспрашиваю я.

— Со слов Эммы я знаю, что вы боретесь со своим собственным кризисом. Так что мы с вами не сильно отличаемся друг от друга. Дело в том, Люси, что мы все похожи на многих других людей, и это одновременно и замечательно, и ужасно.

Я роняю на пол нож, все оборачиваются и смотрят на нас. Звонит мой телефон. Няня!

— Фреда все время рвет, Люси! Ничего не могу с ним поделать! Не могли бы вы приехать домой? Он говорит, что съел пачку таблеток, которую нашел у вас в спальне… — Голос Полли дрожит от страха и напряжения.

— Какие таблетки? — от ужаса я чувствую спазм в животе.

— На пачке сбоку написано «Омега-3».

— Рыбий жир! — отпускает меня. — Мы сейчас приедем.


Вечер заканчивается в отделении неотложной помощи клиники, где работает Марк.

— Что вы думаете? — спрашиваю я врача.

— Он выглядит слегка позеленевшим вокруг жабр, — улыбается он. — Простите, неудачная шутка. Я на дежурстве с девяти утра.

— Долго ли будет продолжаться это побочное действие? — в тон ему осведомляется Том.

— Ну, если начнут расти плавники, приходите. Тогда мы хорошенько его обследуем.

Я несу Фреда на руках, как младенца, шепотом напевая ему на ухо песенку. Он быстро засыпает, измученный плачем и рвотой. Я пою ему то, что в течение веков матери поют своим детям, — нить, связующая поколения.

Почти три года назад мы принесли домой Фреда из этой же больницы. Я чувствую, как течет время — как песок сквозь пальцы. Может быть, это и хорошо, что мы помним не каждый миг их детства. В противном случае, когда они вырастают, потеря была бы слишком велика.

Мы возвращаемся домой, но заснуть невозможно. Страх трудно поддается контролю, как только он просочился в систему кровообращения. Том, который обычно засыпает сразу, едва лишь примет горизонтальное положение, лежит без сна, уставившись в потолок.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он меня.

— Ругаю себя, что не положила таблетки в шкафчик с аптечкой.

— Я не о том. Что ты думаешь о Гае?

— Не знаю. Не думаю, что он надежный, но в нем есть отзывчивость, которой я не ожидала.

Том фыркает.

— Доступность, ты хотела сказать! Просто типичный представитель!

— Типичный представитель чего?

— Тех мужчин, которые трахаются направо и налево и пытаются оправдать это, вызывая к себе сочувствие тем, что их якобы не понимают. Это великолепная стратегия! Стоит усвоить ее в сорокалетнем возрасте. Может быть, мне даже удастся завоевать тебя таким способом. Единственное, что меня удивляет, — он кажется мне знакомым. Кажется, я встречал его где-то раньше.

Глава 15

Лучше прожить один день тигром, чем тысячу лет овцой

Когда в жизни меняются приоритеты, то сразу расплываются и главные ориентиры, тогда как второстепенное становится объектом чрезмерного сосредоточения. «Дежа-вю» Тома в отношении Гая мгновенно вылетело у меня из головы. Вместо этого всю меня захватила совсем другая проблема. В начале февраля — а в это время года каждая женщина заслуживает ежедневной дозы возвышенности — Роберт Басс затаился без какого-либо объяснения своего отсутствия.

Каждый понедельник, идя с детьми в школу, я вышагивала более упругой походкой, надеясь, что вот сегодня-то он наконец появится из своего укрытия. К концу недели я сбавляла темп, плечи опускались — впереди маячил еще один уик-энд разбитых надежд. Я просматривала пропущенные звонки на своем мобильном телефоне чаще, чем это было необходимо; я писала ему электронные письма, но ни одно из них так и не отправила, поскольку не могла найти правильную интонацию и боялась, что могу случайно отправить письмо не по тому адресу. Вместо него в школе с детьми появлялись его жена или помощница по хозяйству. Я старалась не замечать их, ибо не хотела, чтобы они попирали мои мечты.

Недели тянулись одна задругой без какого-либо намека на изменения. Знаменитый Папа на месяц исчез в Лос-Анджелесе, чтобы заняться продвижением своего последнего фильма. Том уже неделю как уехал в Милан, причем в этот раз надолго. Кэти была поглощена своим счастьем с двумя мужчинами. А Эмма по-прежнему пыталась превратить свою голубятню в дом с мебелью и мужем, взятым взаймы у другой женщины.

Она стала звонить гораздо реже, а когда звонила, о Гае говорила совсем мало. Она упомянула о поездке в Париж, об очередном повышении на службе, а однажды вспомнила про новый автомобиль, но только чтобы подчеркнуть тот факт, что я забыла об ее дне рождения. Я объяснила это своими прегрешениями во время обеда и тем фактом, что она вступила в фазу более постоянных отношений с Гаем. Потому я оставила их в покое. Дружеские отношения, как сады, иногда расцветают снова, если их оставить на какое-то время без присмотра, подумала я. Это доказывало, что испробованы еще не все средства.

Даже привлекательная мамочка пропала, и детей в школу приводила ее домработница. Мой собственный запасной выход внезапно оказался закрытым, и я завидовала им всем, оказавшимся где-то в другом месте, не помышляющим о том, что иногда то место, куда приходишь, радует тебя совсем не так сильно, как то, откуда ты пришел.

На мою долю осталась Буквоедка, которая начала заниматься латынью, чтобы помогать старшему сыну с домашними заданиями.

— Errare humanuin est. Ego te absolvo[77], — сказала она однажды утром. — Вы можете сохранить свое положение.

Я ответила, воспользовавшись единственной латинской фразой, которую смогла вспомнить:

— Non sum pisces! «Я не рыба».

Она удивленно взглянула на меня.

— Я бы не стала использовать вас в качестве латинского оратора, Люси.

Я перестала заботиться о своем утреннем гардеробе и напяливала пальто Тома, хоть оно и было мне велико, поверх наспех составленного ансамбля, чтобы никто не заметил, что я потерялась сама в себе. Я стала думать, что, вероятно, никогда больше не увижу Роберта Басса. Затем я почувствовала досаду, что позволила ему так влиять на мое настроение, особенно тогда, когда я прорывалась, чтобы взять очередную высоту. С другой стороны, с тех пор как он исчез, не было больше необходимости рассказывать о нем Тому. Он отошел в историю. Мои надежды таяли, и я была убеждена, что он пытается меня избегать, поскольку центр его предпочтений сместился куда-то в другое место.

Бывали дни, когда я старательно силилась вызвать в памяти его облик. Я не могла забыть те чувства, которые он во мне вызывал, но облик его словно отдалился от меня. Я могла бы описать каждую его черту в отдельности, но с трудом соединяла их в единое целое. Я могла вспомнить его зеленые глаза, но тогда из фокуса выпадал нос; могла вспомнить точно, какой у него подбородок, но тут же забывала форму его губ. Он стал беспорядочным нагромождением черточек и штрихов, которые не соединялись вместе, как надо. Я смотрела на школьные фотографии его дочери, пытаясь найти в ней его черты, но быстро пришла к заключению, что она гораздо больше похожа на свою мать, чья дерзкая походка и облик озорной девчонки были сейчас для меня более узнаваемыми, чем внешность и манеры ее супруга.

Февральская погода говорила скорее за то, что было невозможно, но не наоборот.

Настоящих дождей было мало; бесконечной вереницей тянулись сырые с изморосью дни. Несмотря на все прогнозы, нынешняя зима не стала самой холодной после 1963 года, зато оказалась самой серой. Моя победа над отоплением потеряла свое значение. Была определенная доля комфорта в том, чтобы быть избавленной от повторения ежедневного ритуала: обертывания бутербродов с сыром целлофановой пленкой; качания на качелях Фреда в пустых парках; остановки на улицах, чтобы понаблюдать за дворниками, с их похожими на гигантские фены машинами для сгребания в кучи листьев, и потом смотреть, как ветер кружит их в танце по дороге, прежде чем уборщикам удается их собрать. Дети каждое утро задавали одни и те же вопросы, и поскольку ответы были уже хорошо отрепетированы, я могла говорить и думать одновременно.

— Не значит ли это делать два шага вперед и один назад? — спросил Сэм, указывая на мужчин, сгребающих листву с помощью воздуходувных машин.

— Да, — согласилась я. — Не обращай внимания, весна уже не за горами, совсем близко, за поворотом.

— А что же тогда за следующим поворотом, мама? Лето? — спросил Джо.

Дети толкают тебя вперед, а в такое время года это, пожалуй, хорошо.

В качестве звукового фона Фред устраивал каждодневную инвентаризацию дорожной разметки.

— Одна желтая, — произнес он, высовываясь из своей прогулочной коляски, чтобы исследовать мостовую. И затем несколько минут спустя: — Двойная желтая. — Каждая разметка на дороге удостаивалась комментария. — Пунктирная линия! — завопил он, ликуя: это встречается не так часто.

Сэм собирал красные резиновые колечки для скрепления бумаг, которые оставляли на земле почтальоны. Я думала обо всем том, чего не замечала раньше, до того как у меня появились дети: что люди добрее к детям и матерям в большинстве других европейских стран; что сходить в туалет — это не бог весть что необычное, чего надо стесняться; и так далее и тому подобное.

— Не понимаю, почему листья собраны, а резиновые колечки остались? — недоумевает Сэм.


Однажды утром в среду в начале марта я обнаруживаю себя вяло встряхивающей бубен в музыкально-игровой группе и убеждающей Фреда не так жестоко обращаться с маракасами[78], это расстраивает маленькую девочку, стоящую рядом с ним. Я размышляю над тем, что через двадцать лет мои дети, вероятнее всего, будут работать рядом с теми, чьи имена Тайгер и Калипсо, а не Питер и Джейн.

Хотя по обе стороны церковного вестибюля стоят невзрачные стулья, обтянутые искусственной кожей, по непонятным мне причинам мы все почему-то должны сидеть на полу, на матах из пенопласта, а наши дети усаживаются между наших ног. Вероятно, мы делаем так из уважения к женщине, которая ведет эту группу и имеет право смотреть на нас сверху вниз со своего стула. Холодно и неудобно. К концу часа занятий мои бедра и ягодицы деревенеют, заставляя меня испытывать боль при вставании. Однако чувство самопожертвования и снесения тяжких испытаний ради Фреда наполняет меня сознанием совершенного благого поступка, которое в основном и определяет мои чувства в оставшуюся часть дня, хотя, возможно, такое безрассудное пренебрежение к себе вызвано скорее вдыханием в течение часа смеси хлорной извести и дезинфицирующих средств. Поскольку церковный вестибюль служит не только местом собраний матерей, но одновременно является и прибежищем для бездомных, обе группы образуют партию лишенных гражданских прав.

Сегодня мне вдвойне не повезло: я сижу рядом с женщиной, которую мамы мальчиков прозвали Самодовольная Мать Девочек, или для краткости СМД. Редкая неделя проходит без ее тяжелых вздохов и самодовольных комментариев.

— Мои девочки такие сдержанные! Они весь день заняты рисованием, — говорит она, наблюдая за из конца в конец носящимися по холлу мальчишками, за которыми поспешают их матери, дабы угомонить питомцев.

В плохие дни она ворчит о гиперактивности и добавлении риталина в национальную систему водоснабжения. В конце каждого занятия ее грудь, клянусь, надута, как у индюшки.

— Этот грубый мальчик расстроил тебя? — спрашивает она свою дочь, уставившись на Фреда.

Я ощетиниваюсь, но прикусываю язык.

— Знаете, я бы не хотела иметь третьего ребенка, в случае если бы должен был родиться мальчик, — продолжает она.

— Какая досада! Это, возможно, могло бы сделать вас не столь похожей на бурлящий котел, — потрясенно говорю я, сама того не желая.

Слова сами слетают с моих губ. Она изумленно смотрит на меня и отползает подальше на своем мате, так далеко, как только это возможно. И тут дверь церковного холла открывается, я вижу знакомую буйную шевелюру, несколько более длинную и всклокоченную, чем я видела ее в последний раз, и явно немытую, — входит Роберт Басс со своим малышом. Мое душевное состояние улучшается, и я трясу бубен с удвоенной силой. Он выглядит несколько ошеломленным, обнаружив тут меня и Фреда, поскольку это столкновение не запланировано.

Он опоздал — нарушение, которое в обычном случае было бы встречено, по меньшей мере, испепеляющим свирепым взглядом суровой женщины, ведущей занятия в детской музыкальной группе. Но когда он посылает ей одну из своих обезоруживающих улыбок, я замечаю, что она смущается и приглашает его войти и присоединиться, указывая на место рядом с собой. Как просто женщины моего возраста тают, если им подарить хоть чуточку внимания! Как известно, впереди нас ждут годы полного небрежения.

Несмотря на ее лучшие побуждения, Роберт Басс отклоняет авансы руководительницы музыкально-игровой группы и предпочитает подойти и сесть рядом со мной и Фредом — за что, я в этом не сомневаюсь, мне непременно воздастся. Ее человеколюбие на матерей не распространяется.

Когда я освобождаю для него место на своем пенопластовом мате, я задумываюсь над тем, что никогда еще за всю историю нашего флирта мы не были в такой физической близости. Забудь про пабы и кафе, если ты действительно хочешь сблизиться с мужчиной. Младшая музыкальная группа — самое подходящее для этого место. Большая часть правой стороны моего тела соприкасается с его левой, хотя удовольствие я испытываю в усеченном виде: верхнюю часть бедер я не чувствую. Мысль о сидении бок о бок в течение следующего часа заставляет звучать бесконечные припевы «Винд зе бобин ап»[79] в совершенно новом свете. Поскольку это его инициатива, и мы окружены множеством присутствующих, я решаю, что могу наслаждаться этим моментом с искренним удовольствием — первый глоток пресной воды за период засухи, который предшествовал этому.

Теперь все это забыто, и я, преисполненная вновь возродившегося энтузиазма, размахиваю бубном; Фред сидит у меня между ног.

— Стоп, мама, хватит! — Он хватает меня за рубашку горячими руками.

— Ш-ш-ш, Фред! — шиплю я на него, энергично тряся инструментом, чтобы компенсировать недостаток его активности.

— Миссис Суини, миссис Суини! — восклицает руководительница. — Мы больше не поем про «зеленые бутылки, висящие на стене». Вы можете остановиться.

Я оглядываюсь вокруг и вижу, что все как один смотрят на меня, включая Роберта Басса, который взирает на меня осторожно.

— Вы, кажется, чересчур увлеклись, Люси, — наклонившись, шепчет он мне в ухо.

— Просто я иногда забываюсь, — шепчу я в ответ, наслаждаясь ощущением его дыхания на своей шее. Я так близко, что могу чувствовать его запах. Я закрываю глаза и вдыхаю смесь свежего пота, кофе и зубной пасты. Я задаюсь вопросом, переживает ли он то же самое, и сетую, что забыла воспользоваться своим дезодорантом. Однако именно так мы обнаруживаем, совместима ли наша генетическая косметика.

— А как ходит овечка? — выкрикивает руководительница, вторгаясь в мои мечты.

— Бе-е-е… — слышу я собственный пронзительный крик.

Наступает тяжелая тишина.

— Это для детей, миссис Суини, — холодно произносит руководительница.

— Где вы были? — шепчу я Роберту Басу.

— Моя жена взяла творческий отпуск на пару месяцев, а я заканчиваю книгу, — шепчет он в ответ. — Я собирался позвонить вам, но решил, что это будет слишком… э-э… отвлекающим.

В руках у меня пакетик яблочного сока, и при этих словах я его так судорожно сжимаю, что сок выплескивается через соломинку прямо ему в глаз.

— Прямое попадание! — Он протирает глаза и пиджак цвета хаки, который так хорошо к ним подходит.

Том прав. Это внимание к деталям не является бессознательным. Делается ли это специально для меня или для женщин вообще — я не уверена. Я замечаю, что все опять смотрят на меня. На нас.

— Я всегда забываю об этой смеси удовольствия и страдания в вашем присутствии, — говорит он. — Агония и экстаз.

Я чувствую, что меня бросает в жар.

— Не могли бы вы продолжить вашу беседу после занятий? — сурово интересуется руководительница музыкально-игровой группы.

Я открываю сумку и начинаю на ощупь искать салфетки, однако Фред сыт мной по горло и извивается у меня между ног. Он подбирает крошки шоколадного бисквита, застывшие на полу церковного холла, и кладет их в рот. Его лицо и ладошки вымазаны шоколадом. Я держу его руки так, чтобы эти следы не могли распространяться дальше. Самодовольная Мать Девочек осуждающе наблюдает за всем этим безобразием.

Роберт Басс предлагает мне помочь найти салфетки, и в порыве этих новых дружественных отношений я разрешаю ему рыться в моей сумке, пока держу своего чумазого непоседу. Я прижимаю Фреда к себе и щекочу носом его шею сзади, а он награждает меня мокрыми сладкими поцелуями с шоколадным вкусом. Такое удовольствие не надоедает никогда.

Роберт Басс тем временем достает из моей сумки — приблизительно в следующем порядке — один яблочный огрызок, трусы «Строитель Боб» (чистые), пару палочек от леденцов, а затем, проявив незаурядную сноровку, бутерброд с сыром, завернутый в прозрачную пленку, черно-синий от плесени.

— Ваша сумка живая, — говорит он. — Удивляюсь, что она не бьет в бубен.

— Посмотрите в боковом кармане, — прошу его я, энергично тряся маракасами. Он вытаскивает презерватив и начинает вертеть его в руке так и сяк, будто никогда раньше не видел. О Боже! Как он туда попал? Может быть, он думает, что это предназначалось для него?

Музыка прекращается. Руководительница музыкальной группы бросает на нас испепеляющий взгляд. В помещении тихо, слышны только отдельные детские возгласы.

— Я держу один на случай, если дети заскучают во время поездки в автомобиле, — слышу я свой голос, дающий пояснения всей сидящей на полу группе и Роберту Басу. — Их можно надувать, они же выглядят совсем как воздушные шары!

— Миссис Суини, — чеканит руководительница, — это уж слишком! Я вынуждена просить вас и вашего друга покинуть помещение.

Роберт Басс собирает наших детей в охапку, и мы с позором удаляемся. Мы изгнаны из младшей музыкальной группы. Самодовольная Мать Девочек настолько раздулась, что я беспокоюсь, как бы она не лопнула.

— Да, «недолго музыка играла», — говорит он, когда мы оказываемся на улице. Опять моросит мелкий противный дождь. Я решаю предложить ему подвезти его домой на машине, пытаясь прикинуть масштаб царящего в ней беспорядка.

— Хотите, я подвезу вас домой? — нерешительно спрашиваю я, вспоминая его прошлый отказ.

— Это будет великолепно, — отвечает он. — До тех пор, пока мы не остановимся на заправке.

Мы пристегиваем ремнями наших ребятишек на заднем сиденье, и я замечаю, что он задерживает дыхание, когда наклоняется, чтобы пристегнуть ремень, а затем снова выдыхает, когда выпрямляется за пределами салона.

— Впереди не так ужасно, — говорю я.

— Никогда не знаю, что могу здесь найти, — нервно смеется он. — С вами всегда чуть больше риска, чем ждешь. Итак, куда мы направляемся?

— Как насчет прогулки по Хису[80]? — дерзко предлагаю я. — Или вам пора за работу?

— Думаю, я заслужил небольшой перерыв!

Он шарит вокруг на полу и спрашивает меня, не найдется ли чего-нибудь выпить. Я преодолеваю сложный поворот, пересекая забитую машинами улицу, и не, задумываясь, предлагаю ему поискать на заднем сиденье, но прежде чем я успеваю произнести «карбюратор», я вижу, как Роберт Басс хватает пластиковую бутылочку с желтой жидкостью и припадает к горлышку.

В следующую секунду он издает звук, похожий на что-то среднее между криком боли и возгласом отвращения, и выплевывает прямо на меня все, что попало ему в рот.

— Что вы делаете?! — ору я.

— О Господи, что это?! Гадость ужасная! Это моча? — У него на глазах слезы.

Засунув пальцы в рот, он пыхтит в отчаянной попытке избавиться от следов таинственной жидкости.

Я тотчас же понимаю: он схватил то, что мы именуем «пи-пи бутылка». Давным-давно, на заре родительского статуса, я поняла, что мы никогда никуда не будем поспевать вовремя, если будем останавливаться каждый раз, когда кто-то из мальчиков захочет писать. Поэтому все три ребенка с самого раннего возраста были приучены использовать в этих случаях пластиковые бутылки.

Он с гадливостью нюхает оставшуюся в бутылке жидкость.

— Это же моча, Люси!

— Разве вам не показалось, что цвет странный? — пытаюсь я защититься.

— Я подумал, что это «Лкжозейд»[81] или один из новых энергетических напитков. Как вы думаете, мне нужно к врачу? Вдруг я подхвачу гепатит А или В?

— Нет, — твердо отвечаю я. — Не будьте смешным. Некоторые пьют урину по назначению врача. Тито, леди Ди…

— Но свежую! Здесь целая пинта[82] в этой бутылке. Как давно она тут валяется, Люси?

— Послушайте, с вами все будет в порядке, — успокаиваю его я, спрашивая себя, не относится ли он к числу тех мужчин, которые хотят, чтобы женщина приняла душ, перед тем как заняться с ней сексом.

— Просто отвезите нас домой, пожалуйста, мне необходимо почистить зубы, — с мукой в голосе просит он.

В итоге я решаю, что все же это была в основном положительная встреча.


Том приезжает домой в пятницу поздно вечером. Я уже в постели, настолько уставшая, что точно не знаю, сплю я или бодрствую, когда он, спотыкаясь, вваливается в комнату вместе со своим чемоданом. Он включает лампу, и я жмурюсь от слепящего света, когда он переодевается в очередную новую пижаму. Он в жизнерадостном настроении. Я это знаю, потому что он оставляет все, кроме средней, пуговицы расстегнутыми.

Строительные работы по возведению библиотеки начались, сообщает он возбужденно. Огромные бетонные блоки такие громадные, что для их перевозки были задействованы грузовики, обычно используемые в качестве лесовозов. Они проехали через Милан медленным конвоем, на день перекрыв движение.

Он удостоился восторженного упоминания в местной печати — и у меня в руках номер «Коррьере дела сера» с крупным заголовком «II genio inglese»[83]. Ниже его фото: он одной рукой обнимает хорошенькую брюнетку, та смотрит на него, а не в объектив.

— Кто это? — спрашиваю я.

— Это Кэт. Один из младших архитекторов.

— Очень привлекательная.

— Это один из предметов страсти Пита.

— Она все время ездит с тобой? — продолжаю я задавать вопросы.

— Да, — отвечает он. — И прежде чем ты задашь следующий вопрос, отвечаю: «Нет».

Ненависть к итальянской бюрократии, по милости которой проект был отсрочен почти на два года, обернулась любовью к сырам из Ломбардии. Том извлекает из чемодана здоровенный кусок сыра горгонзола, толстый ломоть грана-падано и миланскую салями. Он привез даже настоящий трюфель, завернутый в кусок бумажного кухонного полотенца; трюфель он планирует строгать и посыпать им каждое утро яичницу-болтунью. Он размахивает им вокруг моего носа, и я издаю возгласы признательности. Том разворачивает сыры, раскладывает их в ряд на комоде и закрывает глаза, чтобы вдохнуть их аромат. На его лице экстатическое блаженство.

— Они спали, — поясняет он.

— Я тоже, — роняю я, стараясь, чтобы мой голос не звучал сердито.

— Они должны дышать, — продолжает он, указывая на распеленатые сокровища.

— Мы тоже. — Я неохотно вылезаю из постели, чтобы отнести их вниз.

Это оказывается правильным, ибо на кухонном столе я нахожу письмо от Петры — оно пришло на мое имя сегодня утром. Это короткая формальная записка, с правильной пунктуацией, написанная ее столь хорошо знакомым мне ровным почерком. Я перечитываю письмо еще раз, чтобы убедиться, что правильно поняла его.

«Дорогая Люси!

Пожалуйста, прочти это письмо, когда Тома не будет рядом, а потом уничтожь его, потому что иначе, боюсь, ты оставишь его на кухонном столе. Когда я жила у вас в Лондоне перед отъездом в Марокко и однажды утром приводила в порядок твой письменный стол, то случайно наткнулась на целый ряд просроченных счетов и извещений от уполномоченных по взысканию задолженностей, свидетельствующих о том, что ты задолжала значительную сумму денег разным людям. Надеюсь, ты не думаешь, что я совала свой нос туда из любопытства. Деньги от продажи моего дома наконец-то пришли, и я вкладываю в письмо чек, который некоторым образом поможет разрешить эту ситуацию. Я обживаюсь в Марракеше.

С любовью и заботой, Петра.

P.S. Прочти книгу о миссис Битон. Никто из нас не является тем, кем кажется, но я все-таки рекомендовала бы тебе выделить специальный день для стирки».

По пути назад я засовываю это письмо и чек на 10 000 фунтов стерлингов в верхний ящик моего письменного стола, ощущая необыкновенную легкость бытия. Это сродни отмене смертного приговора. Я уже начала было составлять список тех, кому необходимо заплатить в первую очередь, начиная с симпатичного судебного пристава.

Счастье Тома заразительно, поэтому, возвратившись, я оцениваю момент как подходящий для того, чтобы спросить его, не согласится ли он посидеть с детьми на следующей неделе, чтобы я могла пойти к Эмме отметить ее последнее продвижение по службе. Предвижу, что к середине следующей недели с его проектом случится какая-нибудь очередная катастрофа и его настроение упадет.

— Прекрасно, — говорит он. — Какой-то журналист набивался на мое интервью в «Архитектс джорнал». Он придет на днях. А, кроме того, один итальянский архитектор пригласил нас погостить недели две в его доме в Тоскане.

— Фантастика! — откликаюсь я с неподдельным восторгом. — Никаких палаток?

— Никаких палаток! Палаццо с виноградником, не меньше. Хотя я не думаю, что один лишь кемпинг повинен в полном фиаско в Норфолке.

— А что же еще? — спрашиваю я.

Он не успевает ответить — на его прикроватном столике начинает звонить телефон. Мы оба с подозрением смотрим на него, потому что телефонные звонки поздно ночью в большинстве случаев не предвещают ничего хорошего. Я протягиваю руку, чтобы взять трубку, но Том крепко кладет свою руку на телефон и ждет, пока тот не прозвонит точно пять раз.

— Алло… — осторожно произносит он. — О, Эмма, ты хочешь поговорить с Люси? Я сейчас передам ей трубку… У нее какой-то странный голос! — шепчет он, прикрывая рукой не тот конец трубки, который следовало бы. Расположение Тома к моим подругам не распространяется на те моменты, когда речь идет об их эмоциональных кризисах.

— Люси, это я. — Эмма не плачет, но говорит задыхающимся голосом, в котором я слышу панические нотки.

— Она заболела? — спрашивает Том, дергая меня за руку. — Она сильная, а у таких бывают инфаркты и инсульты. Я читал в Интернете!

— Где ты? — спрашиваю я ее, не обращая внимания на Тома, ибо даже когда он говорит о заболеваниях других людей, все равно подразумевает себя.

— Я около твоего дома, — отвечает Эмма. — Не могла бы ты спуститься?

Я подхожу к окну, отдергиваю занавеску и вижу ее, машущую мне рукой с водительского сиденья раритетного зеленовато-голубого «мерседеса» спортивной модели, которого раньше я у нее не видела. Должно быть, это подарок Гая.

Я размышляю о своем последнем подарке, который получила на день рождения от Тома, — ароматерапевтическая свеча из какого-то модного универмага, которая пахнет жженым сахаром и дешевыми химикалиями, когда я ее зажигаю. Это представляло собой незначительный прогресс по сравнению с предыдущим годом, когда он подарил мне маникюрный набор. В итоге я решаю, что если это — та цена, которую приходится платить за то, чтобы ни с кем не делиться собственным мужем, то тогда это стоит того, чтобы заплатить. Потом я вспоминаю, насколько улучшилось качество его последних подарков.

— Ты можешь войти в дом? — спрашиваю я Эмму.

— Нет, я сделала что-то очень ужасное, и мне надо сейчас с этим разобраться, — говорит она медленно и четко, чтобы подчеркнуть серьезность ситуации. — Пожалуйста, скажи, что ты мне поможешь.

— Что бы ты ни сделала, Эм, это не может быть совсем уж плохим, — говорю я.

— Куда ты собираешься? — спрашивает Том.

— В горячую точку, — шепчу я ему.

— Не могла бы ты надеть что-нибудь темное? — рекомендует Эмма. — Я вижу, что ты в пижаме. Я все объясню тебе, когда ты спустишься. Извини.

Эмма не склонна к извинениям. Фактически, думаю я, это первый раз, когда она передо мной извиняется. Но это не значит, что она не понимает своих ошибок. Просто она не любит признавать, когда в чем-то бывает не права. Эмма — женщина с убеждениями.

Я открываю входную дверь и выхожу в ночь; дрожа от холода и усталости, забираюсь на пассажирское сиденье ее автомобиля, вдыхая теплый запах старых кожаных сидений и восхищаясь деревянной приборной панелью с ее циферблатами и облицовкой под орех. Мне бы тоже понравился такой автомобильчик. Какое-то время я думаю о чеке от Петры, который лежит в ящике моего стола.

— У тебя что-то случилось? Как в «Тельме и Луизе»[84]? — спрашиваю я ее, когда она трогается с места. Мы едем по Фитцджонс-авеню, потом на запад, в сторону Мейда-Вейл[85], следуя инструкциям портативного спутникового навигатора, закрепленного над приборной панелью.

— Мы едем к югу от реки, не так ли? — уточняю я. Мне известны случаи, когда спутниковый навигатор направлял автомобиль в реку.

— Нет, в Ногтинг-Хилл.

Эмма всегда ездит быстрее, чем я. Она все время держит руку на ручке переключения передач и переключается на большую или меньшую передачу, чтобы изменять скорость, не тормозя. Практически с тех пор как мы познакомились в Манчестере в конце 1980-х, она всегда все делает быстрее, чем весь остальной мир. Я могу представить ее ребенком, печальную от скуки, когда ее четырехлетние подруги хотели играть в куклы, вместо того чтобы экспериментировать с косметикой. Потом становящуюся подростком и расстроенную, когда подружки проводили часы перед зеркалом, нанося дешевый макияж от «Эйвон», вто время как она уже перешла к более естественному облику, который исключал использование американского автозагара.

Я видела детские фотографии Эммы, и даже на них она каким-то образом выглядела более элегантной, чем все остальные. Убежденная жительница Лондона, она начала учиться в университете, обладая всеми очевидными преимуществами, которые предлагает жизнь в большом городе. В то время как я отоваривалась в магазинах эконом-класса, покупая лишь предметы первой необходимости и совершенствуя внешний облик, который можно было бы лучше всего описать как мешковатый, с преобладанием уродующих фигуру вязаных жакетов и безразмерных пальто, она уже комбинировала отдельные вещи из дешевого периода с вещицами от «Мисс Селфридж». Она знала, как надо нюхать кокаин, чтобы не чихать и не сдуть забаву у всех остальных. Она пела в ансамбле. Даже развод ее родителей казался захватывающим со всеми его взаимными обвинениями и битьем тарелок. Эмма заставила нас всех считать, будто у нас нет никакого жизненного опыта. В то время из-за своей осторожности и цинизма она казалась невозмутимой, а вовсе не раздраженной. В возрасте девятнадцати лет она уже успела устать от жизни. Она была единственным человеком из всех, кого я знала, кто точно понимал, чем желает заниматься после окончания университета. Наши последние два года, совместно проведенные в Манчестере, все выходные она работала в местной газете. Она знала, куда ведет ее дорога, в то время как остальные только открыли карту.

Во время последнего года учебы она вместе с Кэти приехала провести уик-энд в дом моих родителей. Именно во время того уик-энда выкристаллизовалось мое представление о ней. Марк приехал на пару дней, чтобы зализать раны после разрыва отношений с последней своей подружкой. Он хотел поговорить об этом со мной. Но когда в комнату вошла Эмма, его страдание по поводу его неспособности быть верным испарилось.

— Как я могу остановиться на одной женщине, когда здесь так много прекрасных девушек? — воскликнул он.

— Но разве нет такой, которая кажется тебе более замечательной, чем все остальные? — спросила я с легким раздражением в голосе.

— Они все фантастичны в разное время, — улыбнулся он.

— Ты не можешь найти девушку, подходящую под твое настроение, — настаивала я.

— Но ты можешь, вот в чем проблема, — сказал он.

Даже когда я вела с ним строгие беседы о необходимости хоть какой-нибудь передышки перед тем, как завязывать новые отношения, в его ответах проскальзывал явный интерес к Эмме.

К концу первого же вечера они прибегли к хитроумным уловкам, чтобы побыть наедине. Это был уже не первый раз, когда он западал на одну из моих подруг, и я была почти уверена, что и не последний. Но это было впервые, чтобы кому-то не удалось вернуть его. Несколько месяцев спустя Марк изведал горькую боль отказа. Ни он, ни она никогда ничего со мной не обсуждали, но Марк никогда не вспоминал о своей поруганной гордости в этой любовной связи.

К этому времени Кэти и я были в полном распоряжении Эммы, занимавшей центральное положение. Я была счастлива своим статусом наблюдателя. Жизнь не крутилась вокруг меня. Я крутилась вокруг жизни, и это было комфортное ощущение.

По дороге в Ноттинг-Хилл у меня возникает такое чувство, словно я — наблюдатель за жизнью Эммы; но когда она глушит мотор на темной улице, как раз ниже Колвилл-террас, я понимаю, что в этот раз она потребует от меня чего-то большего.

— Люси, ты знаешь, обычно я рациональна и редко теряю над собой контроль, — начинает она, поворачиваясь на своем сиденье и садясь ко мне лицом. Я киваю. Однако больше не верю в это. — Ну, разве что в последний месяц я не соответствую этой характеристике, — продолжает она. — Около четырех недель назад Гай сказал, что решил оставить жену и жить со мной. — Она для пущего эффекта выдерживает театральную паузу. Я, как она того и ожидает, включаюсь в отведенную мне роль и произношу несколько подобающих моменту реплик. Но вдруг начинаю чувствовать, что уже очень поздно, что все мое тело расслаблено и жаждет сна.

— У меня нет сил, — сонно завершаю я свой «выход», недоумевая, почему ей понадобилось вытащить меня из постели и увезти в Ноттинг-Хилл, чтобы сообщить все это.

— Так могло бы быть. Но ничего подобного он не сделал. В начале этой недели я заглянула в его «Блэкберри» и обнаружила, что он забронировал двухнедельный отдых на Сицилии, в августе. Когда я потребовала объяснений, он сказал, что должен провести еще один, последний отпуск с семьей и уж тогда рассказать жене правду. Далее, на этот уик-энд предполагалось, что мы с ним вдвоем едем в Париж. В последнюю минуту он покинул меня, ибо захотел вдруг поехать покататься на лыжах во Францию. С ними же. И тут до меня доходит, что он всегда будет иметь готовую отговорку, чтобы так и не поговорить с женой, и что я могу прожить годы и годы, становясь все старше и озлобленнее, ожидая, что он вот-вот выполнит свое обещание, хотя он, возможно, вовсе и не собирается совершать ничего подобного. И я решила взять ситуацию в свои руки.

Я выпрямляюсь и потягиваюсь. Я слишком устала, чтобы пытаться предсказать, что будет дальше.

— Сегодня вечером я совершила нечто радикальное. Я знала, что их нет дома, поэтому позвонила и оставила сообщение, в котором подробно рассказала о наших отношениях. Думаю, оно заняло всю пленку на их автоответчике.

Я смотрю на нее, не веря своим ушам.

— Но он никогда не останется с тобой после того, что ты сделала! — шепчу я одними губами. — А его жена будет просто морально убита!

— Вот именно! — Она роняет голову на рулевое колесо. — И потому мы здесь. Нам нужно проникнуть в их дом и удалить сообщение. — Она решительно выпрямляется, открывает дверцу и выпрыгивает из автомобиля, принимаясь тут же натягивать желтые резиновые перчатки. Вторую пару она вручает мне. — Мы не должны оставлять отпечатков пальцев. Люси, передай мне ту сумку, пожалуйста!

Она подходит к дверце со стороны пассажира и указывает мне под ноги. О, ее любимая черная «Хлоэ Пэддингтон»! Она такая тяжелая, что я поднимаю ее обеими руками.

— С тобой или без тебя, я сделаю это, — произносит она неумолимо.

Я открываю сумку и заглядываю внутрь. Час от часу не легче! Полный набор «Все для взлома»: отвертки, дрель, внушительного вида молоток… Я захлопываю сумку и вцепляюсь в нее. Эмма пытается вырвать ее из моих рук, мы немножко боремся.

— Ты сошла с ума! — шиплю я. — Я немедленно звоню Тому!

— У меня нет выбора, — пыхтит она. — Я приняла неверное решение, но если я его исправлю, я смогу все изменить. Обещаю тебе, Люси, если ты мне поможешь, я покончу с Гаем. В конечном счете.

— Но ты же все это затеяла, чтобы сохранить его! — От изумления я разжимаю пальцы, и сумка шлепается на землю.

— Люси, все не так плохо, как кажется! — Она, не обращая внимания на мое замечание, наклоняется и поднимает «Хлоэ». — Я раздобыла ключи от дома у его секретарши и знаю, как отключить сигнализацию. Инструменты я прихватила на случай, если автоответчик у них в комнате, которая заперта. Вот план. Забудь про сумку! В доме все равно найдутся какие-нибудь подходящие предметы.

Она поворачивается и уверенно идет в сторону дома. Я покорно следую за ней. Все же темно, и мне страшно разгуливать в одиночку, хотя в наших черных одеяниях и желтых перчатках, вероятно, именно нас-то и следует сейчас бояться. Она припускается небыстрой трусцой, надвигая налицо шляпу.

— На случай если там камеры телевизионного наблюдения, — поясняет она, будто ночные проникновения в чужие дома — ситуация для нее вполне привычная, рядовая.

Я изо всех сил стараюсь не отставать, мне даже удается бежать медленной рысью. Когда мы пересекаем Повис-сквер, мой живот так и подпрыгивает — вверх-вниз, вверх-вниз. Я настолько запыхалась, что не могу говорить. Мы еще немного бежим в слаженном ритме и вскоре поворачиваем в маленький мощеный двор. Моя грудная клетка ноет и болит от чрезмерной нагрузки.

И вдруг на меня снисходит прозрение. Я абсолютно убеждена, что в конце этой улицы Эмма повернет налево и мы остановимся перед большим домом в ранневикторианском стиле на Сент-Люкс-роуд. Я никогда не бывала в нем раньше, но знаю, кто там живет.

По какому-то странному и внезапному наитию я вдруг понимаю, что у Эммы роман с мужем нашей привлекательной мамочки. Было так много признаков, указывавших на это, но я была настолько погружена в свои собственные проблемы, что не замечала очевидного.

— Я знаю, кто здесь живет, — говорю я Эмме, когда мы поднимаемся по ступеням парадной лестницы. Я замедляю шаг, мучимая одышкой, и наклоняюсь. Мои ноги отказываются идти.

— Ну да, здесь живет Гай, — бросает она на меня взгляд из-под полей шляпы. — Ты в порядке, Люси?

— Я хочу сказать, я знаю его жену! И его детей. Мы ходим в одну школу. Она для меня где-то между знакомой и подругой. Мы собираемся здесь на школьную вечеринку на следующей неделе.

— Боже… — произносит она, не прекращая, однако, подбирать ключи к замку парадной двери. Каждые несколько секунд она нервно оборачивается, кидая вороватые взгляды в обе стороны улицы. Меня она сейчас к участию не привлекает. Это ее драма, и она проявляет трогающую меня деликатность. — Прости, что я втянула тебя в это, но я не сомневаюсь, у тебя хватит фантазии помочь мне. И ты никогда не теряешь присутствия духа, — бубнит Эмма, ковыряясь в замке.

Входная дверь открывается, и мы оказываемся в прихожей дома, где живет Само Совершенство.

— Неужели? — Ошарашенная тем, что услышала, я захлопываю за собой дверь. Я забыла, как точно умеет Эмма использовать лесть, чтобы добиться своего. Она вынимает из кармана клочок бумаги и, глядя в него, начинает набирать цифры на сигнализации.

— Ну да… Ты же привыкла иметь дело с непредсказуемыми ситуациями при неблагоприятных обстоятельствах! У матерей это хорошо получается.

— Ты делаешь из меня члена отряда особого назначения! — Я оглядываюсь. Не знаю, чего я ожидала, — такой роскоши, как время на размышления, у меня не было. Я включаю свет и таращусь на люстру из разноцветного хрусталя, которая отбрасывает цветные блики на кремовые стены. На столе рядом с огромным зеркалом букет цветов. А в нем — отражение черно-белого семейного портрета, висящего у основания лестницы.

Привлекательная мамочка в непринужденной позе лежит на траве. Рядом с ней супруг. Гай. В глубине виден дом — по-видимому, их пристанище в Дорсете. Ее голова запрокинута назад, она смеется. Гай смотрит на нее несколько снисходительно. Все их четверо детей тут же. Летний день. На детях купальники, на их матери обрезанные джинсовые шортики с бахромой, открывающие взгляду совершенство ее длинных ног. Эмма подходит, чтобы взглянуть на фотографию, и вздыхает.

— Как меня угораздило вляпаться во все это? — устало роняет она.

— Фотографии никогда не расскажут тебе всего, — замечаю я, пытаясь ее утешить. — Они всего лишь проекция того, какими люди хотят казаться в глазах других.

Букет в вазе на столе составлен из пурпурных аллиумов, сирени и зеленых хризантем.

— Точно такой же он прислал мне на день рождения! — печально говорит Эмма. — Должно быть, он получил целую партию от Полы Прайк[86]. Пойдем, давай искать автоответчик!

Мы прокрадываемся в огромную двойную гостиную, которая примыкает к прихожей, и разуваемся. Деревянные ставни закрывают окна размером от пола до потолка. Я включаю небольшую настольную лампу в той части комнаты, окна которой выходят на дорогу. Автоответчик здесь, его индикатор мигает, свидетельствуя о принятых сообщениях.

— Надеюсь, они не принимают их дистанционно! — озабоченно бормочет Эмма, покусывая рукав своей черной рубашки. Какая она сейчас маленькая и несчастная! Я нажимаю кнопку «воспроизведение». Голос Эммы заполняет пустоту огромного дома. Она медленно и сурово ведет рассказ о себе и Гае, обращаясь к его жене. Я сажусь на стул перед письменным столом, снимаю очки и сонно тру глаза.

— Ваш муж живет двойной жизнью… — слышу я. Я хочу послушать дальше, до конца, но Эмма проворно подходит и нажимает на кнопку «Удалить», прежде чем я успеваю остановить ее. Я чувствую себя немного обманутой: мне очень хотелось получше узнать Эмму — у нее есть стороны, доступа к которым я не имею.

— Не хочу, чтобы ты все это слышала, — говорит она. — Я тут в полной патетике, доведенная до отчаяния. Моя рациональная половина понимает, что мне следует покончить с Гаем, но у меня не хватает на это сил. Я ни с кем никогда не была столь близка. Думаю, он чувствует это, когда говорит, что любит меня, однако теперь я понимаю, что он также счастлив и со своей семьей, в то время как моя жизнь состоит в ожидании того, когда он вернется. Я никогда не ощущала себя такой беспомощной. А ведь сразу было ясно, что так все и окажется. — В ее голосе звенят слезы. — Я ее понимаю. Так всегда бывает, когда ты становишься от кого-то зависим. Силы покидают тебя. Это случилось с моей матерью, теперь то же самое происходит со мной.

— Влюбиться — дело рискованное, — говорю я, преодолевая оторопь от резкой обнаженности ее суждений, высказанных столь откровенно. — Но это не признак слабости. Это может быть и признаком силы. Периоды сомнений и несовместимости неизбежны, и когда их удастся преодолеть, они превращаются в нечто даже еще более ценное. Давай же спустимся и нальем себе по чашечке чая!

Она слабо смеется.

— Как я хотела бы иногда быть тобой, Люси! Все одним махом взяла и разложила по полочкам!..

— Не смеши меня. Это карточный домик! В любой момент может рассыпаться, — отзываюсь я уже с лестницы, ведущей в кухню в цокольном этаже.

Я включаю свет. Перед нами длинная, как посадочная полоса, простирается кухонная зона. На одном ее конце стоит чайник, на другом я замечаю стопку бумаг. Зубами стащив с пальцев перчатки грабителя, я начинаю одну за другой открывать и закрывать бесчисленные дверцы шкафчиков в поисках чая. Эмма уткнулась в бумаги.

— Смотри-ка, — окликает она меня, — похоже на выписку из банковского счета! Его жена думает, что получает арендную плату с той квартиры, где я живу! Каждый месяц по 2500 фунтов! Вот смотри, в графе «Рента в Клеркенвелле» так и обозначено.

Я осматриваю кухню. Здесь все парное: две раковины, две посудомоечные машины, два чайника. Я начинаю заваривать мятный чай.

— И все тут точно такое же, как в моей квартире, — игнорируя мою хозяйственную деятельность, докладывает Эмма; в ее голосе снова звучит отчаяние. — Интересно, и спальня тоже?

Она бросается вверх по лестнице, и я тащусь за ней хвостом, оставив чашку с чаем на ступеньке. Спальня на втором этаже.

— Так я и знала! — восклицает Эмма. — И кровать! Можешь ли ты поверить в то, что он выбрал для меня такую же, какую делит с женой?

— Это, безусловно, свидетельствует об отсутствии воображения, — нахожусь я. — Но ты всегда твердишь, что банкиры действуют наверняка. Вот и он нашел идеальную для себя кровать и привык к ней. Давай лучше уйдем отсюда. Такая иллюминация в отсутствие хозяев со стороны может показаться подозрительной.

Но Эмма уже исчезла в гардеробной. Я следую за ней. Меня всегда снедало любопытство по поводу одежды нашей привлекательной мамочки, и я не разочарована. Хотя в большей степени меня впечатлило не само содержимое ее гардероба, а то, как все это организовано. Есть хранилище для обуви, причем каждая пара — в коробке с фотографической наклейкой сбоку. Ряды подобранных по цветам кашемировых джемперов. Не в силах удержаться, я делаю один снимок с помощью мобильного телефона, чтобы потом показать Тому.

Эмма, кажется, что-то ищет. Она снимает перчатки, и я в ужасе вижу, что она роется в ящике с нижним бельем хозяйки дома. Вытащив оттуда изумительный лифчик «Агент-провокатор» и соответствующие трусики, она запихивает их себе за пояс.

— Ты воруешь нижнее белье? — Я хватаюсь за лямку лифчика. — Ты что, ненормальная? Это не твой размер!

— Это доказательство! Мне он купил точно такой же.

— Послушай, мы уйдем отсюда или нет?

— Это сделка! Есть еще одна вещь, которую я хочу сделать. Последняя. — Она идет в ванную комнату и возвращается, держа в руках заводного кролика. — Их два, — поясняет она.

— У нее?

— У нас с ней.

Я никогда не смогу больше снова взглянуть в глаза привлекательной мамочке. Эмма заводит кролика. Комната наполняется шумом. Она возвращается в гардеробную и опускает кролика с работающей батарейкой в карман одного из костюмов Гая.

— Теперь ему не отвертеться, — говорит она, отправляя ему сообщение с уведомлением о том, что она сделала.

Так внезапно завершился уик-энд Гая в Альпах. Я сопротивляюсь желанию посочувствовать ему. Иногда это очень неприятно — видеть все и с других точек зрения.

Глава 16

Брак — это нечто большее, чем четыре ноги в одной постели

Сэм разлегся на нашей кровати и наблюдает, как я и Том собираемся на школьную вечеринку. Внезапно он сообщает, что его следующая творческая работа должна быть связана со Средневековьем, и спрашивает меня, не можем ли мы пролить какой-нибудь свет на этот предмет. Я рада отвлечься. К большому удивлению Тома, мне потребовалось не больше часа, чтобы собраться, и вот я готова, задрапированная в мое платье с глубоким запахом, обладающее неограниченными возможностями по увеличению выреза на груди и сглаживанию животика. Всю прошлую неделю меня не покидало беспокойство. Я даже немного похудела, и у меня все начало валиться из рук. Я поняла теперь, что под кожей каждой организованной матери находится прослойка невроза.

Я разглаживаю платье на животе. Оно мне так же хорошо знакомо, как старый друг, и напоминает о старых временах, других вечеринках, где множество людей собирались вместе, объединенные кое-чем менее случайным, чем тот факт, что наши дети посещают одну и ту же школу. Оно ассоциируется у меня с тем временем, когда я еще не была замужем, и в таком смысле это сильнодействующее платье, ибо лишь я знаю его опасность.

Сэм наблюдает, как я наношу крем на ладонь одной руки, потом другой и массирующими движениями втираю его в тыльную поверхность кистей. Их грубый внешний вид, появившиеся темные пигментные пятна и тонкая, почти бумажная кожа возле суставов напоминают мне о моей матери. Мы обе всегда мыли кастрюли руками. Мать никогда не надевала перчаток, поскольку считала, что они символизируют бытовое порабощение женщин. Я же никогда не надевала их, потому что никогда не могла найти в нужный момент. Это, я думаю, подчеркивает существенное различие между нами. Ее страсть и мою пассивность. Однако происхождение обоих слов — одинаковое[87], от латинского passus, то есть «терпеть, страдать, выдерживать».

Кожа вокруг ногтей потрескалась, и крем жжет, попадая в чувствительные красные трещинки. Когда мои кисти становятся такими мягкими и пропитанными кремом, что начинают блестеть, я принимаюсь массировать предплечья и замечаю, что Сэм как-то особенно внимательно следит за моими движениями.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я его.

— Пытаюсь себя загипнотизировать, — отвечает он очень тихо.

Я глажу его по волосам, и он уютно прижимается к моему плечу. Когда Сэм был младенцем, я помню, как лежала рядом с ним на полу в кухне, прежде чем он был в состоянии перевернуться самостоятельно. Я пыталась определить ценность того, что мне дала природа, наградив сыном, и понимала, что нет такой цены, которой можно было бы измерить значимость для меня этого крошечного тельца. Когда я носила в себе Джо, казалось невозможным, что я смогу любить этого нового ребенка так же сильно. Я представила себе, что должна буду разделить мои чувства пополам, ибо наверняка существует предельный уровень любви. Но в этом и состоит чудо материнства — обнаруживать, что всегда есть неиспользованные резервы. И каждый день, несмотря на нервотрепку и хаос, у меня случаются моменты, когда я ощущаю одно только это неподдельное и чистое наслаждение любовью.

Тому я пересказала сокращенную версию того, что случилось с Эммой, поскольку знала: если он ознакомится со всей историей целиком, то ни на какую вечеринку не пойдет. Конечно, едва мы доберемся туда, и он узнает Гая, он сообразит, что произошло небольшое столкновение двух миров, но к тому времени будет уже поздно. Это, вероятно, безответственно, но, возможно, отвлечет его от прискорбного инцидента с неправильно отправленным электронным письмом — источником изрядного дискомфорта для него. Поэтому мы оба — и он, и я — в равной степени нервничаем из-за предстоящей встречи с Робертом Басом, хотя и по разным причинам. Однако я думаю, что волнений из-за встречи с одним человеком вполне достаточно. Если бы Том переживал то же самое еще и из-за Гая и привлекательной мамочки, это было бы слишком. В рассеянности я начинаю втирать крем для рук в кожу лица, забыв, что тем самым наношу непоправимый урон готовому макияжу.

— Что ты думаешь о Средневековье? — спрашиваю я Сэма, заново принимаясь приводить в порядок лицо.

Он скрещивает ноги, какое-то мгновение обдумывает вопрос, прижав палец к губам, и глубокомысленно произносит:

— Твои новые брови, папина лысина, усталость, забывчивость. О, и дезинтеграция! — Это его новое любимое слово.

— Ты говоришь о людях среднего возраста[88], — объясняю я. — Средние века — это нечто совсем иное. — Я вспоминаю о странствующих менестрелях, рыцарских турнирах, кровопускании как лечебной процедуре и появлении в Англии оливкового масла.

Сэм оживляется:

— Это гораздо интереснее! — И покидает комнату, чтобы спуститься вниз, где няня готовит горячий шоколад для них всех.

— Как ты думаешь, мы дезинтегрируем? — спрашиваю я Тома. Такое сравнение мне не нравится.

— Если учесть, что большая наша часть умирает, а не развивается, то, по-видимому, да, — откликается он из ванной. — Как ни крути, мы приближаемся к середине жизни, хотя люди не любят признавать это в отношении себя.

— Однако я действительно не чувствую себя женщиной средних лет, — замечаю я.

— Это потому, что у тебя кризис среднего возраста, — мычит он с наполовину закрытым ртом. Вероятно, он бреет правую сторону подбородка. — Цепляешься за последние остатки молодости.

— Дай определение кризиса среднего возраста! — настаиваю я в легком замешательстве.

— Неудовлетворенность существующим положением дел, беспокойство, поиски ответа на вопрос, правильное ли было принято решение многие годы назад, мысли о том, что отдаляешься от супруга, а также о том, не находится ли счастье рядом с другим мужчиной; проникновение в дом совершенно посторонних людей, — отвечает он, показываясь в дверях и указывая на меня своей бритвой, чтобы подчеркнуть последнее. — Но ты с этим справишься.

— Почему ты не говорил мне всего этого раньше? — недоумеваю я.

— Я не хочу раздувать твой кризис. И меня беспокоит, не заразно ли это.

— Марк говорит, что мы больше не общаемся так, как должны бы.

— Да просто нам вечно кто-то мешает. Чаще всего дети, и иногда твои подруги. А последнее время все больше моя работа. Люси, у меня нет времени на то, чтобы разобраться во всем, что происходит в твоей голове! Но я быстро схватываю картинку целиком и не думаю, что долгий анализ что-то улучшит. На самом деле может даже ухудшить. Однако сейчас я, пожалуй, гораздо больше заинтересован в том, чтобы ты осталась достаточно трезвой во избежание обнародования дальнейших деталей нашей сексуальной жизни посторонним людям.

— Не такие уж они посторонние, — возражаю я. — К тому же мы будем общаться с ними в течение последующих шести лет. А иногда люди, о которых, как тебе казалось, ты ничего не знаешь, оказываются гораздо более знакомыми, чем те, о которых ты думал, что знаешь их. Если ты понимаешь, о чем я говорю.

— Не совсем в этом уверен, — вздыхает он.

«Скоро поймешь!» — злорадно думаю я.

— К тому же мы не вламывались, у нас были ключи…

— Это все равно, что сказать, будто человек, укравший твою машину из-за того, что ты выронила ключи на пороге, одолжил ее на время, — с укором произносит Том.

— Ты обещал, что никогда больше не будешь вспоминать об этом! — защищаюсь я.

— У меня до сих пор не укладывается в голове, как ты клюнула на все это! И что, вернувшись, не нашла ничего лучше, как разбудить меня, чтобы показать фотографию гардеробной комнаты на мобильном телефоне, будто это самая значительная часть события!

— Ну, в каком-то смысле да, — упираюсь я.

Менее чем через час мы стоим на пороге знакомого мне дома. Еще достаточно светло, и я вижу, что ступени выложены мелкой мозаикой — белого, синего и коричневого цвета. Поблизости сбоку растет глициния, но пока не цветет. Палисадник засажен травами, молочаем. Вижу я и огромный темно-красный формиум. Он выглядит якобы неухоженным, слегка запущенным, но я знаю — это результат многих усилий, один из «грандиозных проектов». Двумя другими были «Увеличение высоты вдвое» и «Квартира для сдачи в аренду», в которой сейчас живет Эмма.

На звонок отвечает незнакомый голос. Должно быть, это домработница-филиппинка, думаю я, пытаясь вспомнить точное количество прислуги в доме. Кажется, было упомянуто о нескольких помощниках по хозяйству, выходцев из Восточной Европы, мужчине и женщине, «так, чтобы они не чувствовали себя беспризорниками», и одной няне-англичанке. Потом в течение долгого времени была еще ночная няня, которая с помощью техники аюр-веды приучала младшего ребенка спать всю ночь. А также личный тренер из Словакии. Вот вам, пожалуйста, глобализация.

Нас проводят в гостиную, предлагают вино. Даже не глядя на бутылку, я знаю, что это пюлиньи-монтраше. Эмма права. Гай не отличается каким бы то ни было воображением.

Я слышу за своей спиной разговор.

— Мы могли бы провести «ай-пи-о»[89], как делали это в прошлом году, а Джон собирается сделать состояние на своей ДИП[90], — говорит какой-то мужчина в костюме своему собеседнику. Том, глядя на меня, поднимает одну бровь. «Вечер может оказаться долгим и скучным», — говорит этот взгляд.

Само Совершенство скользит по гостиной. Выглядит она еще более изящной, чем была полсеместра назад, тонкая, как лист бумаги. Несмотря на то, что это вечеринка родителей школьников, она явно осознает свою особенную роль хозяйки дома. На ней тесно облегающие бедра белые джинсы, туфли на толстой пробковой клинообразной платформе, а сверху — что-то в этническом стиле, а-ля «Селфриджес». Выглядит она потрясающе.

Какая пустая трата многих часов — все эти занятия спортом, изнурительный подбор одежды… Это похоже на перенос сроков экзаменов, которые отменяют в последнюю минуту. Ты делаешь одно, другое, третье, а твой муж все-таки ходит налево. Какой же тогда смысл во всех этих сжигающих время и деньги методиках, пытающихся бросить вызов возрасту? Лучше стремиться к совершенству, чем достичь его. Глядя на эти длинные, схваченные джинсовой тканью ноги, которыми восхищалась Эмма, созерцая на прошлой неделе семейную фотографию, я решаю: что бы там ни диктовала мода, я не откажусь от моих дополнительных фунтов и буду носить свободные джинсы всю оставшуюся жизнь.

Я оглядываю комнату и присутствующих. Многие мамочки одеты в иные версии той же темы. Уже не впервые я удивляюсь, каким образом они узнают, во что будут одеты остальные? И какой смысл тогда в их усилиях, если в итоге все они выглядят одинаково? Однако, может быть, именно в этом-то и весь смысл. Племенной признак! Интересно, точное знание того, какая марка джинсов из Лос-Анджелеса будет нынче хитом сезона, — это искусство или наука? Для привлекательной мамочки это определенно своего рода искусство.

Корпоративные мамы сплошь в костюмах, позаимствованных из рабочего гардероба. Они смотрятся слегка официально из-за строгих линий и сдержанных тонов. Но есть еще и подобные мне — бестолковые взъерошенные мамаши, которые не знают, что делать, когда выпадает свободная минутка, ибо это бывает так редко! На них их старые платья, которые растянулись вместе с ними стечением лет.

— Люси, выглядите вы фантастично, — говорит мне Само Совершенство, чмокая меня в обе щеки. Это непредвиденный контакт, и мы заканчиваем его поцелуем в губы. — А вы, должно быть, Том, — почти пропевает она, будто это первый раз, когда он зарегистрировался на ее радаре, хотя она наверняка видела его в школе и раньше.

По ней заметно, что она занимается спортом — об этом свидетельствует «вид панды», приобретаемый весной на лыжных трассах: пара светлых сияющих глаз на фоне глубокого коричневого загара.

— Хорошо отдохнули? — интересуюсь я.

— В Лез-Арке[91], с друзьями, — говорит она. — Фантастический снег! А вы?

— Лес-Мендипс, — отвечаю я на французский манер. — С моими родителями. Свежий снежный покров на Пасху. Совершенно не по сезону.

Том делает шаг в сторону, чтобы взглянуть на меня, сбитый с толку тем направлением, которое приобретает беседа, и пожимает плечами.

— Я не слышала о таком курорте. Это в Болгарии? — Светлые глаза на темном фоне недоуменно моргают.

— Чуть западней, — туманно поясняю я.

— «Марк Уорнер»? «Паудерн Бирн»[92]? Свободные спуски? Сложные трассы? — сыплет она скороговоркой, чтобы обозначить близкое завершение нашего обсуждения достоинств горнолыжных курортов. И действительно, стайка юрких мамочек с похожими физиономиями подают ей знаки руками из другого конца гостиной.

Я вспоминаю, как мы больше часа блуждали по маленьким деревушкам в долине реки Эйвон: я забыла напомнить Тому, чтобы он свернул на М4, и одновременно обнаружила, что главная страница обложки с перечнем деревень отсутствует на нашей карте дорог Британии.

— Впечатляющие! — отвечаю я на ее каскад. — Мы преодолели большое расстояние. — Включая споры по поводу:

1) почему наши вещи упакованы в пластиковые пакеты вместо чемоданов,

2) каким образом, несмотря на обилие пластиковых пакетов в багажнике, не нашлось ни одного пустого на случай укачивания в автомобиле, и

3) по каким причинам мы когда-то сочли себя достаточно совместимыми для брака.

— Курорт расположен высоко? — вежливо осведомляется она.

— Не слишком. Хотя там было очень холодно. Удалось ли вашему мужу ненадолго оторваться от работы? — благоразумно меняю я тему.

— Он появлялся на оранжевом глазе[93] оба уик-энда. — Видя мое недоумение, она добавляет: — Перелет на легком реактивном самолете до Женевы, он вылетает рано утром в субботу.

Затем она переключает внимание на Тома:

— Я бы хотела показать вам наш дом, Том, и узнать ваше мнение о нем. Хотя мне известно, что вы уже давно расстались с компанией, занимающейся стеклянными надстройками.

— Ну, это было моим хлебом с маслом в течение долгого времени, — говорит Том. А она зовет своего мужа.

— Гай, Гай, — звенит ее голос, — иди сюда, здесь чета Суини! Они только что вернулись из Лес-Мендипс! Это потрясающе!

Из другого конца комнаты к нам идет Гай. Он улыбается улыбкой человека, определенно привыкшего держать ситуацию под контролем. Мужчина, который всегда имеет в запасе хороший анекдот во время обеда, который знает, как заставить женщину почувствовать себя так, будто она единственная во всем мире, кем он интересуется, который может, оглядев присутствующих, тут же определить того, кто будет наиболее полезен для его карьеры, и втянуть в беседу с нужным ему человеком так, что они оба не будут подозревать об этом.

Это та же самая улыбка, которую он использует, завершая крупную сделку или пуская пыль в глаза младшим коллегам, или впервые встречая друзей своей госпожи. Он приветственным жестом поднимает бутылку вина. Я внимательнейшим образом наблюдаю за ним, желая уловить точный момент, когда он поймет, что больше не является хозяином положения.

Проходит несколько больше времени, чем я ожидала: по пути он останавливается, чтобы поприветствовать других гостей и использовать возможность оглядеть комнату и насладиться вниманием. Для невысокого человека шаг у него широкий. Когда он оказывается на расстоянии метров двух от нас, улыбка сползает с его лица. В течение какого-то времени он стоит неподвижно, а его глаза перебегают с Тома на меня. На мгновение мне кажется, что комната погрузилась в тишину. Но вот Гай делает движение и снова шагает к нам, возможно, слегка натянуто, но, тем не менее, собравшись и демонстрируя сносное показное удовольствие, хотя, когда он, приблизившись, жмет мне руку, я замечаю, как мускулы на его скулах подергиваются от напряжения, чтобы удержать на лице это дружелюбное выражение. Глаза его, однако, не улыбаются. Они холодные и злые.

— Я так счастлива, что Гай дома! В прошлый раз, когда мы пригласили друзей на обед, ему пришлось улететь в Париж по делам! — щебечет Само Совершенство. — Работа — его повелительница. Разве не так, дорогой?

Том явно испытывает стеснение. Мы пожимаем руки немного более крепко, чтобы успокоить друг друга.

— Рад познакомиться, — произносит Гай официально во время рукопожатия.

Тому требуется больше времени, чтобы оправиться, и, несмотря на то, что ему удается заставить себя протянуть руку Гаю, он сразу отступает в сторону, едва она высвобождается из его ладони, и сует ее в задний карман брюк, где она беспокойно мечется в течение последующих пяти минут.

— Люси — член родительского комитета, — ласково говорит мужу Само Совершенство. — Она помогла организовать сегодняшний вечер, и ей удалось убедить женщину, которая возглавляет комитет, не заставлять нас приходить одетыми в костюмы наших любимых книжных героев.

— Зато летний праздник будет на римскую тему, — подхватываю я.

Том и Гай стоят неподвижно и молчат.

— Она одна из моих надежных союзников, — говорит дальше Само Совершенство, с тревогой глядя на своего супруга, как бы желая, чтобы он сказал что-то подобающее случаю. Я пробую сопротивляться лести, ибо знаю, что она просто старается быть любезной и что я буду по-прежнему чувствовать себя обделенной на детской площадке, когда там угощают чем-то вкусным.

— Я много о вас слышал, — наконец произносит Гай, обнимая жену, чтобы обрести равновесие. Он наполняет вином бокал Тома, и я замечаю, что его рука чуть дрожит.

— Можно мне похитить его на минутку? — спрашивает меня хозяйка дома, указывая на Тома. — Я действительно хочу показать ему, как мы расширили кухню. У нас тот же архитектор, что и у Дэвида Кэмерона. Он живет совсем близко. Так волнующе жить в тени следующего премьер-министра. — И она быстро идет вперед, засунув одну руку в задний карман своих джинсов, выставляя напоказ задницу во всем ее тугом великолепии, — жест, который, я это точно знаю, направлен специально на Тома. Уходя, он шепчет мне на ухо:

— Ничего средневозрастного.

Я понимаю, что по пути домой столкнусь со стеной молчаливого упрека, но знаю также, что могу положиться на Тома: он терпеть не может сцен.

— Я присоединюсь к вам позже, Люси, есть кое-что, что мне необходимо обсудить с вами, — оглядывается на меня Само Совершенство. На этот раз мне удается сдержать свой порыв и не изобретать захватывающих сценариев. Однако если она хочет посоветоваться со мной по поводу школы, то мое превращение в «Мать с чувством собственного достоинства» будет полным.

Мы с Гаем остаемся вдвоем. Я беру из его руки бутылку вина и наливаю себе полный бокал, затем ставлю ее на стол. Здесь же стоит автоответчик. На сей раз он не мигает. Я усаживаюсь на край стола, Гай поворачивается лицом к окну — так, чтобы никто не видел, что мы разговариваем.

— Вы сторонник Кэмерона? — вежливо интересуюсь я. — Или вы считаете, что внутри каждого тори таится дух Нормана Теббита[94]?

— В какую игру, черт возьми, вы играете? — спрашивает Гай. Его голос спокойный, но в нем слышится агрессия, а его лицо так близко к моему, что я чувствую тепло его дыхания. — Повторный визит в течение недели, не меньше? Я готов позвонить в полицию. Ваши отпечатки пальцев должны быть повсюду.

— Очень смешно, — говорю я. — Что вы собираетесь сообщить полиции?

— Что вы проникли в мой дом, украли белье моей жены и оставили этот… механизм в моем кармане, — яростно перечисляет он. — Знаете, он еще работал, когда мы вернулись домой!

— Мы были в перчатках.

— Знаю. Одну пару вы оставили в гардеробной комнате моей жены. Мне пришлось взять их с собой на работу, чтобы там выбросить.

— Я была лишь наблюдателем. Единственное, что я делала, — помогала Эмме удалить ее сообщение, составленное для вас обоих, и думаю, вы согласитесь, что я сделала вам одолжение. Подумайте над альтернативой! — Я пытаюсь утихомирить его с помощью логики.

Он кладет руку на затылок и начинает раздраженно тереть его. Я замечаю, что он лысеет.

— Послушайте, простите. В данный момент я в состоянии сильного стресса — Эмма отказывается отвечать на мои звонки, а жена наблюдает за каждым моим движением. Я думаю, вы могли бы как-то предупредить меня! Почему Эмма не сказала мне, что вы знакомы с моей женой и что наши дети ходят в одну школу? — тяжело вздыхает он.

— Я должна была прийти, потому что помогала организовать вечер, — отвечаю я, энергично обводя рукой комнату. — Что же касается Эммы, возможно, этот вопрос вам лучше адресовать ей.

Моя рука ударяется обо что-то твердое, и я оборачиваюсь — как раз в тот момент, когда содержимое бокала проливается на полосатую рубашку еще одного персонажа. Я поднимаю глаза, чтобы посмотреть, знаю ли я человека, перед которым собираюсь извиняться, и чувствую, как знакомая дрожь волнения охватывает мое тело. Роберт Басс промокает остатки жидкости грязным носовым платком.

— Боже, простите! — восклицаю я, поражаясь, как такой маленький бокал мог стать причиной такого большого пятна. — Гай, это Роберт Басс. Его сын учится в одном классе с нашими детьми.

— Следовательно, вы писатель, — холодно произносит Гай после неловкой паузы, и я понимаю, что он, идя по следу, пришел к логическому заключению. — Люси рассказала мне о вас.

— О! — радостно произносит Роберт Басс.

— Мы беседовали об ее лыжном отдыхе в Лес-Мендипс, — говорит Гай. — И нравственности лыжного спорта вне трассы. Как вам известно, здесь возможны лавины.

И он уходит, не говоря больше ни слова.

— Пойду поишу полотенце, — говорю я Роберту Басу, чувствуя себя необычно возбужденной для такой ситуации.

— Какая муха его укусила? — спрашивает он. — Я с вами.

Мы выходим из гостиной в холл. Здесь никого. Все либо в комнате, которую мы только что покинули, либо внизу, в кухне. Я иду в небольшой кабинет рядом с парадной дверью, который помню по визиту на прошлой неделе. Это скорее чулан, но проходит по всей ширине дома и используется как комната для верхней одежды и общее место свалки. В том конце, где окно выходит в сад, есть небольшая раковина. Я хватаю полотенце, мочу его и вручаю Роберту Басу.

— Откуда вы знаете про эту комнату? — спрашивает он, промокая вино. Затем поднимает свой бокал, с которым пришел сюда, и выпивает все, что там осталось, не отрывая от меня взгляда. Он смотрит на край моего платья, там, где оно заканчивается, открывая верхнюю часть плеча, скользит взглядом по этой линии — от верхней части моей груди у шеи и ниже, где грудь прячется под вырезом платья. Он задумчиво покусывает нижнюю губу и смотрит на меня — так пристально, что я невольно отвожу взгляд.

— Интуиция, — отвечаю я.

— Тогда, наверное, вы обладаете хорошей интуицией, — замечает он.

— Иногда, — говорю я.

— Ну, мы определенно пришли сюда проторенной дорожкой, Люси. — Он закрывает дверь поплотнее.

Бывает такой момент в отношениях, когда то, что осталось недосказанным, становится важнее того, что было произнесено. Я как раз только что достигла этого момента с Робертом Басом. Однако мне следовало бы сказать ему, что мои намерения, когда я отправилась на поиски полотенца, были чистыми, и что я не намеревалась заманивать его в эту шикарную гардеробную. Вместо этого я храню молчание. Свет включен, но здесь все равно полумрак. Мы отгорожены от внешнего мира рядами пальто и курток, которые аккуратно висят по обеим сторонам комнаты. Это один из тех моментов, который часто потом вспоминаешь и удивляешься, насколько все могло бы быть по-другому, ступи ты тогда на иной путь. Это время принятия решения.

Он протягивает руку и средним пальцем проводит по той линии, которую минуту назад пожирал глазами, пока не упирается в мягкую ложбинку между моими грудями. Я слышу вздох — звук, который при других обстоятельствах был бы незаметен, и с удивлением обнаруживаю, что он исходит от меня. Удовольствие утонченное. Я чувствую, как мой разум отделился от моего тела и я будто бы наблюдаю все происходящее со стороны. Я прислоняюсь спиной к пальто из овчины и слегка запрокидываю голову, чтобы предоставить доступ к нижней части моей шеи. Теперь и я тоже покусываю нижнюю губу. Я хочу, чтобы он не останавливался, но и отвечать на эту провокацию не хочу.

Он убирает палец, и я снова вздыхаю, потому что каждая часть моего тела требует большего внимания. Потом я вижу, как он наклоняется ко мне. Он опирается одной рукой на стену, другую засовывает мне под платье, медленно спуская его с моего плеча и обнажая верхнюю часть тела. Я дрожу от предвкушения удовольствия. Риск быть обнаруженными только добавляет возбуждения, и я удивляюсь, каким образом в течение стольких лет мне удавалось избегать подобных любовных свиданий. Он наклоняется ко мне. Рука, что была у меня на плече, теперь находится на уровне моей лопатки и прижимает меня к нему. Мы собираемся целоваться. И тут раздается стук в дверь.

— Люси, вы там? — слышится снаружи мужской голос. — Люси?

Страх быть обнаруженной медленно гаснет: это не Том и не жена Роберта Басса. Но стук такой настойчивый, что неминуемо привлечет внимание других гостей.

Я иду к двери и приоткрываю ее. Знаменитый Папа!

— Ш-ш-ш! — Я прикладываю палец к губам.

— Вам не нужно таиться на вечеринке! — восклицает он, протискиваясь в дверь. — Я знал, что это вы, Суини. Я был в саду, заглянул в окно и узнал ваше платье.

— В саду? — переспрашиваю я.

— Я подумал, что вы тут балуетесь «коксом», — продолжает он.

— Балуюсь «коксом»? — опять эхом спрашиваю я.

— Вы собираетесь все время повторять за мной?

Он закрывает за собой дверь. Роберт Басс отодвинулся вглубь и стоит, спрятавшись за каким-то длинным пальто рядом с раковиной. Я вижу его ноги, торчащие из-под полы, среди нескольких пар «веллингтонов» и другой обуви. У Знаменитого Папы, однако, оказывается собственная программа развлечений. Он достает из кармана пиджака кредитную карту и маленький мешочек с белым порошком. Заперев дверь, он быстро садится на маленький стульчик, берет какой-то журнал из стопки у двери и решительно начинает выкладывать кокаиновую дорожку. Он великодушно пододвигает мне журнал, но я отрицательно мотаю головой:

— У меня достаточно проблем со сном, даже и без химических стимуляторов!

Он склоняется и втягивает носом порошок через свернутую трубочкой двадцатидолларовую банкноту. Все это столь хорошо мне знакомо, что на мгновение я задаюсь вопросом, несмотря на туман в голове из-за вина, нереализованной страсти и недостатка воздуха, а не смотрю ли я сейчас один из фильмов с его участием. Возможно, один из поставленных Квентином Тарантино. Потом я начинаю вычислять, что именно для меня хуже — быть застигнутой врасплох и замешанной в скандальной связи с одним из родителей или принимающей наркотики с другим, и понимаю, что выбор у меня не велик: мне нужно как можно быстрее отсюда смыться.

— Итак, что вы тут делали? — спрашивает Знаменитый Папа.

Он смотрит на мое платье. С одного плеча оно спущено. Я поправляю его, но оно распахивается на животе. Единственное решение — полностью его развязать и завязать снова. Поэтому я быстро развязываю пояс, обертываю вокруг себя платье и крепко завязываю на талии бант.

— Я привожу себя в порядок. Я не ждала зрителей.

— Это так здорово — вырваться из Лос-Анджелеса и вернуться в страну, где женщины выглядят как женщины! — В его голосе звучит восторг. Сильный восторг. — Как мне нравятся все эти здешние «сиськи-и-попки»! Это намного здоровее, чем иметь дело с голливудскими красотками среднего возраста с препубертатными телами. Поправляйте все, что желаете!

— Мне нужно подышать воздухом, — говорю я, убедившись, что восстановила приличие. Внешнее. — Думаю, мне надо пойти прогуляться по саду.

— Я с вами, — слышу я второй раз одну и ту же фразу в течение четверти часа. — Эта женщина чуть не свела меня с ума своими вопросами о том, какие дополнительные занятия посещают мои дети, собираются ли они подавать заявку в Гарвард, а также о моих взглядах относительно родительской дисциплины. Одной такой беседы достаточно, чтобы любого довести до наркотиков.

— И что вы ей ответили?

— Я спросил, не могла ли бы она познакомить меня с теми двумя женщинами, которые высветились на экране ее компьютера, когда мы были в кафе.

Мы спускаемся в кухню, и толпа расступается, как происходит всегда, когда появляется Знаменитый Папа. Официантка предлагает нам поднос с миниатюрными тайскими фаршированными блинчиками, и я пользуюсь шансом, чтобы схватить пригоршню. Интересно, замечает ли Знаменитый Папа все это обращенное к нему молчаливое внимание? Началось ли это поклонение внезапно, сразу после того фильма братьев Коэн, или же оно развивалось медленно в течение длительного времени, так, что сначала было незаметно?

Я ищу в толпе Тома, но не нахожу его. Несмотря на завистливые взгляды других матерей, именно он тот человек, рядом с которым я хотела бы сейчас оказаться. Я выхожу в сад вместе со Знаменитым Папой, понимая, что не одна пара завистливых глаз наблюдает за мной. Когда я вдыхаю ночной воздух, не обращая внимания на изморось, и жадно проглатываю еще один бокал вина, мое тело начинает резко расслабляться от успокоения, которое наступает после внезапного шока. «Я не тот человек, который может привыкнуть к таким ситуациям», — думаю я про себя. В этом разница между мной и Гаем. Он изменяет профессионально, в то время как я всегда буду любителем. Я уже чувствую угрызения совести из-за поцелуя, которого даже не было. Я тотчас же решаю никогда больше не позволять себе попадать в подобные компрометирующие ситуации. И все же я снова и снова мысленно прокручиваю эту сцену, задаваясь во